Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

вот тоже не хочу тебя оскорбить, но ты сам не видишь разве, что это просто смешно? Ты валяешься под байковым одеялом на больничной койке в Тарской колонии, разделанный под орех черным уруком, жрешь баланду, носишь на груди номер — и втираешь мне, что я рожей не вышел решать твои запредельно высокоуровневые вопросы? Серьезно?

Юсупов шевелится, пытается сесть в подушках, шипит сквозь стиснутые зубы, потом с тоской в голосе спрашивает:

— Ты ведь все равно не отвяжешься, да, Строганов?

— Без шансов. Блин, Юсупов, если бы не инициация этого паренька-снага — то есть что-то навроде выигрыша в лотерею — ты бы сейчас интенсивно кормил червей. В земле теперь много червей, расплодились по весне… Ну что человек в твоем положении может потерять, если просто расскажет, как дошел до жизни такой?

— Честь рода, — глухо отвечает Юсупов. — Впрочем, ты бросился на черного урука, вошедшего в амок, чтобы меня защитить… Знаешь, никто для меня такого не делал. Дай слово дворянина, что все, что я тебе сейчас расскажу о своей семье, останется между нами.

Что-то новенькое! Хоть я явно дворянин, соответствующего слова с меня никто не требовал. Ну кому бы я его здесь давал? Уруку Гундруку? Бухгалтерше Фредерике? Мелкому бандиту Карлосу?

— Слово Строганова. Не стану я разглашать тайны твоего рода. Хорош ломаться, рассказывай уже.

…Жизнь Бори Юсупова складывалась вполне благополучно, пока его младший брат не инициировался вторым порядком — рано, ярко, блистательно. Вскоре после этого шестнадцатилетний наследник стал буквально притягивать ситуации, чреватые несчастным случаем. То знакомая с детства лошадь вдруг понесет, то фрагмент балконной балюстрады рухнет вниз под Бориным весом, то проводка загорится, а пожарный выход заблокируется… До непоправимого не дошло, однако на больничную койку наследник великого рода попадал с травмами пять раз за полгода.

— И ведь ты знаешь, Строганов, я же все понимал… Но верил тогда, что это ради моего же блага. Ведь пустоцветом остаться — это позор, а позор страшнее смерти. А потом… потом была одна девочка. Юлькой звали. Не наша, с земщины, к тетке приехала погостить. Любила орк-металл и лавандовые леденцы, думала в медицинский поступать. Мы как-то гуляли в парке у усадьбы, и… ротвейлеры наши всей сворой взбесились, вырвались с псарни. Юлька… прямо у меня на глазах… и я не инициировался, я даже тогда не инициировался! Думал, уж лучше бы они и меня там же разорвали. Но у них было какое-то избирательное бешенство. Только на женщин. Я и раньше понимал, что дожить до совершеннолетия пустоцветом мне не дадут — инициация или смерть. И верил, что так надо, так правильно. А тогда решил: нельзя оставаться в этом доме. Ни на какой срок — нельзя.

— Господи, Борька, жесть какая…

Не знаю, как еще реагировать. Мог бы, пожалуй, сказать, что понимаю, каково это — отец Егора относился к сыну ненамного лучше. Но это ведь было не со мной. Моя семья была настоящей. У нас бывали тяжелые времена, иногда мы ругались, мне влетало и за тройки, и за драки, да и мало ли за что еще — бывало, и просто потому, что у родителей настроение плохое. Но я всегда знал главное — я ценен уже просто тем, что родился в своей семье, меня любят не за достижения и заслуги, а потому, что я существую.

Поэтому я и стал таким, каким стал. А кем вырос бы, если бы самые родные люди относились ко мне как к ресурсу? Мы часто даже не задумываемся, как много преимуществ получили в начале жизни…

— Я дважды пытался бежать, но меня находили по эфирным меткам. Вот это, — Юсупов приподнимает руку с браслетом, — просто детские игрушки по сравнению с тем, как пропечатывают детей из великих родов… И ни в одну школу несовершеннолетнего не приняли бы без согласия родителей. Единственное исключение — колония для малолетних преступников. Поэтому я решил провести тот ритуал. Выбрал мерзкий, но такой, чтобы никто не пострадал. Перед этим сам позвонил и в Чародейский приказ, и в милицию, и даже в земскую газету. Чтоб уж точно арестовали. Попал на малолетку, а потом и сюда. Знаешь, Строганов, это было лучшее время моей жизни. Хотя я впервые надел обувь без самофиксации, привык завтракать без свежих тропических фруктов и научился драться доской… Это было проще, чем нести ответственность за родительские ожидания. Здесь семья не могла до меня добраться — или я верил, что не сможет. Но брату исполняется восемнадцать, род должен представить свету наследника — причем единственного наследника. А мои два года заключения истекли.

— И тогда… Тогда тебе предложили продление пребывания в колонии… в обмен на съемку компромата на воспитанников?

— Да. Можешь меня презирать, Строганов… я просто очень хочу жить.

— Но ведь вчера выяснилось, что они все равно не дадут тебе жить. Тебя заказали, ты понял это? Причем убрать тебя хотели руками Гундрука, то есть самого сильного из моих сторонников. Хотели убить тебя и ослабить меня — одним ударом. Тот запах в воздухе… Этот твой крепостной, Ивашкин — какой у него дар?

— Он не мой крепостной, и вообще не крепостной. Кажется, откуда-то из сервитута. Его и эту жуткую Граху ко мне приставили. Ивашкин — алхимик, он из обычной водки делает коктейль, чтобы сносило голову от одного глотка.

— И, видимо, не только это он умеет.

— Наверное… — голос у Юсупова совсем слабый. — Послушай, я очень устал. Лекарства эти… Я хочу заснуть.

— И видеть сны, ага. Подожди. Черт знает, что будет завтра. Дай соображу, что нам делать… Телефон у тебя?

— Да, остался в кармане и уцелел каким-то чудом.

— Отлично. Во-первых, удали все записи. Прямо сейчас, при мне. С устройства и из облака. Ты же видишь, это не помогает тебе спасти жизнь. Кто с тобой договаривался?

— Вольдемар Гориславович.

— Ну ясно, Карась. Кинул он тебя. Удаляй записи.

— Ладно… Только из облака их уже могли скопировать.

Юсупов возится в телефоне. Голубой экран подсвечивает его лицо.

Так, что дальше… Гнедичи кое в чем не ошиблись — натравили на меня паренька, которому я, кажется, ничем не могу помочь. Ну, где провинциалы Строгановы и где великий род Юсуповых?

Зато Борис может помочь себе сам. Надо только объяснить ему, что он вправе себя защищать.

— Если бы я знал, что меня все равно