Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он замер, сердце билось так, будто пыталось разорвать грудную клетку. Глаза метались: Тамара, в крови и упрямстве, и Катя — в мягком свете, где нет боли, только покой, только вечность.

— Катя… — выдохнул он, сам не веря, что вообще способен выговорить. — Что мне делать?..

— Иди к нам, — мягко сказала она, и свет вокруг сделался нестерпимо тёплым, будто там, где она — можно забыть всё, что было страшным, ошибочным, неправильным. — Здесь нет боли. Только мы.

Тамара сжала его сильнее, кровь текла по руке, капала на камни, оставляя алые следы в золотом свете. Она уже не кричала, а рычала, голос был весь в слезах и злости:

— Не смей! Если уйдёшь — всё к чёрту! Москва рухнет, Кремль сгорит, люди погибнут! Всё, что ты сделал, всё, что держал — исчезнет, понял?!

— А если останусь — я их никогда не увижу! — заорал он, не слыша самого себя, только гул, только ветер, только боль.

— Такова жизнь! — прошипела Тамара, сжав зубы до боли. — Всегда выбираешь не то, что хочешь, а что должен!

— Глубокомысленно, — прохрипел Егор, и на секунду захотелось рассмеяться, как на совещании у главврача, когда все решения уже приняли за тебя.

Ветер рванул с новой силой, его почти выдернуло в свет. Пальцы Тамары скользнули по сапогу, но она цеплялась, пока хватало сил, словно спасая не только его — весь город, всю память, всё, что вообще держит этот мир на месте.

— Егор! — заорала Тамара, из последних сил, уже почти срываясь на вой. — Посмотри вокруг! Всё рушится, если ты уйдёшь!

Он глянул вниз, и сердце ухнуло в пятки: стены плавились, пол уходил в пустоту, хор Матвея затихал, как оркестр, которому вдруг дали понять — финал. Всё распадалось, растворялось в ничто. Оставалась только пустота и этот ветер, вырывающий душу.

«Ну что ж, — подумал он с каким-то чёрным юмором. — Выбор между катастрофой и катастрофой. Классика жанра. Только бы главный не пришёл с обходом».

Он вдохнул — первый и последний раз по-настоящему, пока ещё мог. Глянул на Катю — и в этой улыбке было всё: прощение, боль, надежда, та самая весна, которую обещают на календаре, но не всегда дают в реальности. Она протянула младенца, смотрела прямо, не отводя глаз:

— Егор…

Он хотел что-то сказать — что-то важное, нужное, но вихрь ударил в спину, потянул сильнее. Тело дрогнуло, руны по коже вспыхнули — последний, отчаянный салют.

— Прости… — выдохнул он. — Я просто… устал.

— ЕГОР! — заорала Тамара, не веря, не принимая. — ДЕРЖИСЬ!

Но поздно — свет накрыл его, словно на операционном столе, когда уже ничего не изменить. Он шагнул — или его втянуло, или его вытолкнула сама Москва. Теперь уже никто бы не сказал точно.

Тамара только успела увидеть, как его силуэт растворился в золоте, а вместе с ним погасли последние руны на стенах. Воздух хлопнул, как дверь, вихрь схлопнулся в точку и взорвался ослепительным светом.

Она прикрыла лицо рукой, села на колени, не думая о боли — только о том, что теперь снова всё на ней. Всегда так — когда кто-то решает быть сильным за всех.

— Дурак, — выдохнула она, и голос её затерялся в пыли. — Опять всё на себя взвалил… Никогда по-другому.

А сверху, через пролом, уже пробивался рассвет. Новый, почти равнодушный, но всё-таки настоящий. Москва дышала — тяжело, но свободно.

Глава 54: Возвращение

Белый свет полоснул по глазам так резко, что первое, что Егор решил: умер, наконец-то, с концами, как в плохой пьесе. Но потом до него дошло: если бы умер — так антисептиком бы не пахло, и шея бы не ныла, и в комнате не дрожал воздух, как над костром.

Он стоял, сгорбившись, у собственного стола. Да-да, этого самого, где месяцами скапливались бумаги, где валялась флешка, где ночами горела знакомая USB-лампа. Только теперь лампа светилась фиолетовым — мертвенно, как если бы кто-то растворил в ней яд. Воздух вибрировал, казалось, по коже ползали сотни невидимых муравьёв. Всё было привычно, но всё — не так.

— Катя… — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Катя?

Тишина. Только из-за окна слышались городские звуки: где-то ревела сирена, далеко гудел вертолёт, кто-то на улице орал истошно: «Всем в укрытие!» — и это всё казалось настолько обычным, что на миг захотелось усесться и просто не вставать.

Потом — движение. В кресле у окна, в полутени, женщина встала. Халат, плечи узкие, утомлённые, глаза впалые, но живые. В руках ребёнок — сонный, сжимает ладошку в кулачок.

— Егор?

Он сделал шаг, всё вокруг качнулось, лампа полыхнула фиолетовым, и вдруг по рукам заиграли золотые руны — будто кто-то включил внутри весь свет, который когда-то украли у солнца.

— Егор! — Катя выкрикнула так, что у него перехватило горло, и ребёнок выскользнул из её рук, плюхнувшись на кресло. Она бросилась к нему, едва не споткнулась о переполненную мусорку, как всегда, не до конца вынесенную.

— Подожди, подожди, — выдохнул он, оседая на колени, чувствуя, как ноги предательски дрожат. — Не подходи… вдруг я радиоактивный или ещё какой…

— Молчи, идиот! — крикнула Катя и бухнулась рядом, обнимая так, будто вцепилась сразу в жизнь и в страх. — Ты живой! Ты… ты…

Он улыбнулся, чувствуя, как губы предательски трясутся, и всё равно не смог остановиться:

— Ну… относительно. По шкале живучести я где-то между тараканом и советским холодильником. Холодный, но вечный.

Катя всхлипнула, всадила кулачок ему в грудь — не сильно, но чтобы почувствовал:

— Где ты был?! Где ты был, чёрт тебя дери?!

— В командировке, — автоматически ответил он, скользя по собственной же иронии, как по льду. — Служебная необходимость… Москва, тридцать девятый год. Немного пыльно, зато пробок не было.

— Егор… — Катя уткнулась ему в плечо, тёплая, живая, дышащая. — Ты… не шути так. Я думала, всё. Больше не будет…

Он вдохнул — запах её волос, антисептик, капля кофе, слёзы. Всё настоящее. Всё живое. Всё, ради чего стоило возвращаться даже из чужого века.

— А я думал,