Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

не вернусь, — тихо сказал Егор, смотря не на Катю, а куда-то в пол, где только что кипел целый век. — Там… да неважно где. Главное, что дорога назад всё-таки нашлась.

На полу рядом раздался слабый, почти недовольный плач — тонкий, настоящий, обрывающий сердце. Он вздрогнул: сын. Живой, крошечный, весь из мягких щёк и дыхания, как у котёнка. Егор потянулся, ладони дрожали, будто он держал скальпель, а не шёл к своему ребёнку.

— Он… — выдохнул он. — Он правда мой?

Катя подняла малыша, прижала к себе. Улыбнулась устало, но так, что можно было поверить: всё впереди.

— Твой, Егор. Тут по лицу сразу видно — упрямый, с синяками под глазами. Ну, как положено по наследству.

— Вот и прекрасно, — пробормотал он, впервые за долгое время почти счастливо. — Генетика работает, даже когда весь мир сломан.

На столе лампа мигнула, фиолетовый свет стал ярче, будто кто-то качал им кровь. Пульсировал, дышал, жил своей, отдельной жизнью.

— Что это? — Катя нахмурилась, смотря на свет. — Она… опять?..

— Опять, — кивнул Егор, поднялся, шатаясь, будто ноги совсем чужие. — Не выключай. Пусть отработает свою программу до конца.

— Какую программу?

— Ту, где я не исчезаю снова, — выдохнул он хрипло, но твёрдо.

В коридоре что-то зашуршало, знакомо, нервно. Голоса медсестёр, чуть приглушённые дверью:

— Он вернулся! Я тебе говорю, прямо в кабинете материализовался!

— Господи, опять этот Небесный… Я ж говорила, что он с приветом!

— Тсс, слышит ведь!

Егор усмехнулся, тронул Катю за плечо и впервые за много-много времени понял, что действительно здесь, в этом дурацком, ярком, больном мире. И — жив.

— Ну вот, вернулся, — вздохнул Егор, и в этом вздохе было столько усталости, сколько обычно бывает только в шутках о бессмертии. — Пять лет не был, а репутация всё та же. Сразу «с приветом».

Катя покачала головой — то ли от облегчения, то ли чтобы не разрыдаться; глаза у неё были блестящие, будто всё, что было до этой встречи, сейчас рассыпится на стекляшки — и радости, и страха.

— Ты даже не представляешь, что здесь творилось… — прошептала она. — Город сошёл с ума, эти фиолетовые вспышки, сирены… Я думала, всё, конец света.

— Ну, почти угадала, — кивнул он, улыбаясь, хоть и сквозь дрожь. — Там внизу, под Кремлём, был концерт. С оркестром, хорами… и, кстати, жертвоприношением. Всё как всегда в Москве.

— Не начинай, — попросила она, вытирая ладонью слёзы и тут же смеясь. — Я едва тебя дождалась, идиот. Не мог вернуться чуть раньше, а?

— А я едва выбрался… — усмехнулся он, — Там такие очереди, что в рай с талоном пускают. Даже черепа крестились при мне.

Катя опять засмеялась — смех был больше похож на всхлип, но живой, и в нём было то, чего так не хватало все эти дни: надежда, что теперь всё по-настоящему, и не нужно больше держаться только на одних воспоминаниях.

— Егор… ты идиот.

— Профессиональный, — ответил он, улыбаясь чуть шире. — С дипломом, печатью и штампом в анамнезе.

Сирены за окном стали громче, красный свет мигал на стекле, словно весь город по-прежнему разговаривал с ними на своём языке, моргая, живя, дыша в такт их возвращению.

— Что происходит там? — спросил он, глядя на свет за окном, где красные блики перебегали по стеклу, будто город никак не мог успокоиться после ночной грозы.

— Говорят, после вспышки над Кремлём всё… поменялось, — Катя покачала головой, будто сама не верит до конца. — Люди стали другими. Шрамы исчезают, кто-то говорит, что умершие вернулись. Соседка снизу сегодня утром отца встретила, а он погиб ещё в девяностом.

— Вернулись? — переспросил он, будто не до конца веря даже собственным ушам. — Значит, я не один такой…

Катя посмотрела пристально, не мигая, в её взгляде было и счастье, и испуг — тот самый, когда не знаешь, кого перед тобой больше: призрака или человека.

— А ты точно… ты?

Он замер, не находя сразу слов, потом вдруг усмехнулся, и этот смех был почти прежним:

— По крайней мере, кофе всё ещё люблю, а налоговую — нет. Думаю, это хороший признак. Если начну читать отчёты по вечерам — бей меня без предупреждения.

Лампа мигнула — в последний раз, коротко, как прощальный вздох, и погасла. Комната сразу стала обычной: белой, тихой, как после большого скандала или сильного ливня.

Катя осторожно положила ребёнка на кресло, тихо поправила ему одеяло и снова повернулась к Егорy — чуть ближе, чуть тише, как будто слова могли что-то сломать.

— Что ты теперь будешь делать?

Егор провёл ладонью по лицу, и на коже остались золотистые полосы — те самые, что только что были рунами, а теперь тускнели, уходили, исчезали.

Он опустился на стул, словно сел на дежурство в собственной жизни — и впервые не знал, чего ждать дальше.

— Сперва — спать, — сказал Егор, зевая, словно даже время на него больше не давило. — Потом — отчитаться.

— Кому? — спросила Катя, улыбаясь уголком губ.

— Никому, — усмехнулся он. — Просто привычка, знаешь ли. Автоматизм. Если не напишу отчёт, жизнь не засчитается.

Катя тихо рассмеялась — и в этом смехе было сразу всё: и усталость, и счастье, и та самая неловкая радость, что приходит только после долгой зимы.

— Я думала, ты скажешь: «Спасать мир».

— Пусть теперь мир сам себя спасает, — ответил он, мягко обнимая её за плечи. — Я своё уже отработал. По полной ставке и без выходных.

В коридоре кто-то нерешительно постучал. Дверь чуть приоткрылась, показалась медсестра, глазами ищет подвох:

— Товарищ доктор, вы… э-э… материализовались окончательно?

— Вроде того, — кивнул Егор. — Но лучше на всякий случай не выключайте свет. Мало ли.

Медсестра моргнула, закрыла дверь — тихо, будто ничего странного не было.

Катя прижалась к нему, чуть дрожащая, как человек, который наконец-то позволил себе верить.

— Я думала, тебя уже нет, — выдохнула она.

— Я тоже, — признался он, и в этом была не шутка, а удивление. — Видимо, у меня хронический рецидив существования.

Он посмотрел в окно: город гудел, переливался огнями, где-то выли сирены, кто-то кричал, кто-то смеялся — всё как всегда. Только теперь этот