Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Катя, — тихо сказал он, — если лампа снова загорится… разбей её.

— Почему?

— Потому что второй раз я туда не пойду. Даже если Матвей пообещает обратно с почестями.

Она кивнула, не задавая больше вопросов.

Сын захныкал, Катя подняла его, прижала к груди. Он зажмурился, потянулся, и на секунду показался таким же упрямым, как отец.

— Посмотри, — улыбнулась Катя. — Он на тебя похож, когда злится.

— Тогда всё в порядке, — Егор тихо рассмеялся. — Значит, семья.

И впервые за очень долгое время он по-настоящему засмеялся — легко, свободно, с тем простым счастьем, что даётся не за подвиги, а за возвращение домой.

USB-лампа на столе вспыхнула один-единственный раз — коротко, как прощание, — и погасла навсегда.

Часть 10: Врата забвения. Глава 55: Коридор зеркальных арок

Золотой коридор тянулся до головокружения — не было у него ни начала, ни конца, ни даже обещания развязки. Всё, как в советской очереди за колбасой: бесконечный блеск, давка, терпеливая тоска и полная безысходность. Егор парил посередине этого великолепия, как воздушный шарик, который кто-то отпустил ради шутки и теперь сам не знает, куда он долетит.

— Матвей! — рявкнул он в пустоту, где потолок светился, как покрытие на рентгене. — Ты там совсем спятил? Это ещё что за декорации? Я что, в мавзолей попал? Или в психушку, только для мёртвых?

В ответ где-то зазвучал голос — глухой, как сквозь бетон, многоголосый, будто кто-то решил собрать целый хор из старых профессоров-психиатров, забытых и списанных в архив:

— Шагай, — отозвался Матвей. — Каждая арка — память.

— Память?! — Егор попытался рассмеяться, но из горла вырвался только сип, будто кто-то сжал ему трахею. — Я тебе сейчас такую «память» устрою, век не забудешь! У меня и так флешбэк через каждые полметра: жена, ребёнок, НКВД — полный комплект, как на чёрном рынке в девяностых!

В этот момент первая арка вспыхнула мягким золотом. Внутри — Катя. Та самая улыбка, родная, только усталая, как после бессонной ночи. Глаза тревожные, смотрят с укоризной, будто она точно знает: ещё шаг — и он опять окажется там, где ему не надо. В этих глазах была вся его жизнь — и радость, и страх, и предупреждение напоследок.

— Вернись скорее, — прошептала Катя, и голос у неё был такой, что у Егора внутри что-то хрустнуло.

Он дёрнулся, почти хотел крикнуть: «Да вернулся я, вернулся! Сразу — в этот идиотский коридор. Отлично, просто шикарно! Кто проектировал этот посмертный рай? Архитектор из ЖЭКа, не меньше».

— Забудь, чтобы помнить, — послышался где-то сбоку голос Матвея.

— А ты попробуй забыть, когда жена на тебя смотрит, как на идиота, — процедил Егор сквозь зубы. — Это я ещё живой, между прочим. Формально.

Следующая арка: сын. Маленький, плачет, будто на свете вообще нет причины не плакать.

— Что тебе, а? — рявкнул Егор, чувствуя, как сжимается сердце. — Что я тебе сделал, а? Ты вообще помнишь, как меня зовут?

Ребёнок только плакал громче, Катя шептала откуда-то: «Он тебя ждёт…»

— Ну, конечно, ждёт. А я тут — между мирами, между стенками… Как пробка между бутылками.

— Шагай, — снова приказал голос, уже раздражённый, как начальник смены перед сдачей отчёта.

— Куда шагай? Вон туда, в третью? Там отец с укором, уже чую, — буркнул Егор, опуская плечи. — Вот кто меня точно не простит. Ни живого, ни мёртвого.

Он сделал шаг. Пол засветился под ногами, под прозрачным кварцем промелькнули эпохи: Москва деревянная, Москва сталинская, Москва в стекле и бетоне. Всё одним потоком, одна каша.

Арка №3. Отец. В мастерской, масляные руки, треснутые очки, знакомое выражение вечной усталости:

— Время — ловушка, — произнёс он, не упрекая, просто констатируя.

— Да знаю я, знаю! — огрызнулся Егор. — Ты мне это говорил ещё до того, как я начал понимать, что такое время. Только теперь, видишь ли, я в нём застрял. Насмерть, вот уж правда.

— Ты опять оправдываешься, — сказал отец. — Всю жизнь только этим и занят.

— А ты всю жизнь недоволен! — парировал Егор, и внутри стало пусто, холодно. — Даже мёртвый — и то не отпустил!

— Забудь, — снова повторил Матвей, будто у него была только одна пластинка. — Каждая арка — жертва.

— Да сколько можно, Матвей! — выдохнул Егор, вцепившись в голову, словно пытаясь выдавить оттуда прошлое, эпохи, голоса. — Ты бы хоть раз сам попробовал — забудь, когда в ухо орут три эпохи подряд!

Вихрь за спиной начал усиливаться, как если бы сама история решила наконец избавиться от лишнего багажа. Его втягивало, воздух сжимал тело, как пресс, время гудело в ушах, и казалось, что вот-вот всё сольётся в один-единственный, последний шаг.

— Эй, не толкай! — заорал он в никуда, не видя никого, только этот коридор, сверкающий, как витрина у золотых дел мастера. — Я сам дойду, понял?! Я сам!

— Не дойдёшь, — спокойно ответил Матвей, словно у него на всё были инструкции. — Ты держишься за прошлое.

— А что мне ещё держать?! — взвился Егор. — Я что, должен лететь вперёд в никуда, как идиот, без семьи, без всего, что у меня было?! Без боли даже?!

— Это путь хранителя.

— Путь хранителя? — хохотнул Егор, уже почти весело, по-дурацки. — Да я не хранитель, я психиатр! Моя работа — возвращать людей в реальность, а не выгуливать воспоминания по этим межмировым коридорам! У меня и сертификат не той системы, между прочим!

Арки дрожали, как желе на землетрясении. В них — отражения, десятки, сотни: Катя, сын, отец, снова Катя, но уже чужая, глаза — как стеклянные бусины, холодные, незнакомые. Слёзы вдруг побежали по щекам — не его, не её, а всех сразу.

— О, прекрасно, — пробормотал он, чувствуя, как голос срывается в истерический смешок. — Галлюцинации пошли. Это уже ближе к моей специализации.

— Забудь, чтобы помнить, — гулко, как набат, повторил Матвей.

— Хватит! — заорал Егор, срываясь. — Не хочу забывать! Это всё, что у меня есть! Всё!

Руны на коже вспыхнули, обожгли, кровь пошла по трещинам — золотая, густая, почти живая, несуществующая нигде,