"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Он согласился принять у тебя экзамены экстерном. Подготовься, Прохор, это будет скоро, возможно, уже к концу недели, но Элеонора Рудольфовна убеждала меня, что любой экзамен тебе по плечу. Понимаешь, без формального образования, без этих аттестационных листов, о каком твоем соавторстве, о какой серьезной должности может идти речь? Это не моя прихоть, таковы правила. Если ты не сдашь, то… ты сам понимаешь, что все это останется лишь добрым помыслом.' Он смотрел на меня строго, но с отчетливой надеждой, словно оценивая мою решимость и внутреннюю силу.

— Безусловно, Николай Иванович. И не сомневайтесь, что этот экзамен я пройду, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри уже зарождалась лихорадочная мысль о том, где искать учебники по латыни и греческому, как в кратчайшие сроки усвоить то, что иные годами штудируют в гимназических классах.

Без латыни, греческого, я все сдам. Надеюсь, что с таких нахлестом, что мне под честное слово дадут аттестат, но я выучу и латынь и греческий, если нужно. Хотя какая в них нужда?

Шедловский вновь замялся. Его взгляд стал блуждающим, он избегал прямого контакта, перебирал несуществующие нити на своем дорогом сюртуке, словно в его карманах пряталась некая тяжелая, невысказанная правда. Мне показалось, что истинная причина его визита еще не была озвучена, что-то более личное, более уязвимое, пряталось за официальным предложением и тайной. Но читать чужие мысли мне пока было не по силам.

— Вы ведь хотели еще что-то сказать, Николай Иванович? — спросил я, осторожно подталкивая его, предлагая негласное разрешение к откровенности.

— Да… Нет, это совсем неудобно, Прохор, совсем неудобно, — пробормотал он, словно споря сам с собой, его голос был глухим. Затем решился, поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на просьбу. — Но да. Ты ведь понимаешь, что нас с тобой связывает не только работа, но и общая тайна, а значит, и некая… ответственность? А еще… что именно я, Николай Шедловский, увидел в тебе не просто рабочего, а человека, к чьему мнению стоит прислушаться, человека, способного на большее, чем уготовала ему судьба?

— Я это ценю, Николай Иванович, и всё понимаю. И то, что нам лучше быть в хороших отношениях, ибо много, очень много еще работы и новаторства впереди, — сказал я, чувствуя, что это не просто слова, а признание новой, хрупкой связи, возникшей между нами, людьми разных сословий, временно стершей границы чинов и богатства.

Шедловский глубоко вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый, но тяжелый груз. Он достал из изящного серебряного портсигара папиросу, постучал ею о крышку, утрамбовывая табак с привычной аккуратностью. Его движения были отработаны, почти ритуальны. Затем, не спрашивая моего разрешения — ибо я некурящий, и табачный дым был мне совсем неприятен — чиркнул спичкой и закурил. Я не стал возмущаться, понимая, что сейчас не время для подобных придирок. Облачко едкого, но ароматного дыма окутало его голову, словно завеса, за которой он мог на мгновение скрыться от мира и от себя самого.

— Моё положение, если уж быть откровенным, Прохор, сейчас примерно такое же, как и у тебя, только в другом масштабе, конечно', — начал он, глядя сквозь дым. — Я ведь еще не утвержден в должности директора, лишь исполняющий обязанности. Хотя, конечно, утвердят… Но я уже вижу, как влиятельные господа, в частности Мальцев, жаждут забрать этот проект «Царь-поезд» себе, присвоить все лавры. Им нужна победа, а не мои заслуги, и тем более не твои. Без тебя у него ничего не получится, Прохор, ровным счетом ничего.

Он произнес это скороговоркой, быстро, словно пытаясь выплюнуть неприятную правду, затем сделал две глубокие затяжки, пуская густые клубы дыма в вечерний воздух.

Мне подумалось, что курильщики, кажется, обладают чуть большими возможностями для ведения диалога, чем человек некурящий. Вот как сейчас Шедловский закрылся плотной завесой табачного дыма, предоставляя мне возможность додумать, взвесить и что-то сказать, не испытывая прямого давления его взгляда.

Я привык отвечать на нормальные человеческие отношения тем же. А еще жизнь, со всеми ее нелегкими уроками, научила меня, что от добра добра не ищут. Это была редкая, неожиданная возможность, которую глупо было бы упускать.

— Я останусь с вами, Николай Иванович. И это будет наш проект. Только… Николай Иванович, это НАШ проект, — сказал я, выделяя последнее слово особой интонацией, видимо, произнеся именно то, что он хотел от меня услышать, и, возможно, даже больше. В его глазах что-то вспыхнуло — то ли облегчение, то ли новая решимость, то ли и то, и другое.

— Понимаю…' — он кивнул, медленно выпуская последнюю струю дыма. — Много у тебя еще задумок, Прохор? Ну, таких, которые обязательно должны быть передовыми и на которых можно заработать очень много денег? Вложить в производство, расширить, преумножить?

В его голосе вновь зазвучал тот деловой, хваткий тон, что был ему так присущ.

— Не сомневайтесь, Николай Иванович, — коротко ответил я, и в этой краткости была моя непоколебимая, почти наглая уверенность.

Он усмехнулся, бросил окурок в пыль у своих ног, небрежно притоптав его каблуком.

— Был такой мужик, Прохор, изобретатель Кулибин. Так вот он даже в те темные времена, когда дворянство иначе, как по рождению, не получить было, своими изобретениями сумел стать дворянином, получил огромные деньги, еще и в Академию наук зачислен был. Так что, понимаешь, Прохор, какое будущее может ждать тебя? Какие горизонты открываются, если ты проявишь себя?

Он указал рукой куда-то вдаль, в сторону заходящего солнца, будто там, за дымкой, уже рисовались картины моего грядущего величия. А я и без него уже понимал, просчитал ситуацию и даже развивался в нескольких направлениях. Например, могу стать серьезным общественным деятелем. Я же все еще глава рабочего движения на заводе.

— Николай Иванович, история Кулибина… не совсем хороша, если быть честным. Я ее знаю, читал, — мягко, но твердо перебил я его, чувствуя потребность внести ясность в этот идеализированный образ. — Его изобретения, большинство из них, сразу же ложили на полку, мало что продвигалось дальше чертежей и макетов. А ведь это он был первым, кто создал оптический телеграф, кто построил самоходное судно… И умер он, по сути, в нищете, не имея даже гроша за душой. Хотя действительно мог иметь много денег, но вкладывался постоянно в свои гениальные идеи, которые в то время, увы, оказались никому не нужны, кроме него самого.

Я посмотрел на Шедловского, в надежде, что он уловит тонкий, горький смысл моих слов. Великие идеи — это одно, а их реализация и признание — совсем