"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Но не только радость переполнила меня. Он был не один. Рядом с ним, словно два изысканных силуэта, стояли его супруга и… дочь. Это сразу сняло камень с души: визит не был карательным. Если бы начальник явился с намерением отчитать или обругать меня, или даже выгнать из дома, который на балансе завода, вряд ли он притащил бы с собой дам, да еще и таких, что их присутствие в скромной обители рабочего казалось почти немыслимым.

А вот что касается дочери…

Елизавете Николаевне было четырнадцать. До сего момента она существовала для меня лишь как некое абстрактное понятие — «дочка директора». Никогда не видел ее прежде, лишь слышал, что «красавица». И вот теперь, увидев ее, я вынужден был признать: так оно и было. Темные косы обрамляли нежное, чуть румяное лицо, а большие, любопытные глаза внимательно рассматривали мой скромный двор и меня самого.

Девушка поймала мой взгляд и тут же смущенно опустила ресницы. И, к моему собственному удивлению, я почувствовал, как легкий румянец заливает мои щеки. В ту пору, в 1887 году, прийти с дочерью в дом молодого человека, да еще и холостого, пусть даже на самый непритязательный прием, означало одно: родители присматриваются, дают молодым возможность присмотреться друг к другу. Воздух вокруг наполнился невысказанным, почти осязаемым смыслом. Таким, что мне не верилось. А как же сословность? Или уже для умных людей понятно, что только дело времени, может и не долгого, как я стану дворянином и точно будут идти вперед.

Я попытался поскорее выкинуть эти нелепые мысли из головы. Ну, право слово, ведь я… я не дворянин, не принадлежу даже к именитому купеческому сословию. А дворянину Шедловскому, если и родниться с купцами, то лишь с самыми знатными и богатыми, имеющими капитал и положение. Моя же судьба — стоять у станка, пусть и с амбициями. И все же факт оставался фактом: его красавица-жена и его красавица-дочь стояли здесь, на пороге моего домишка.

— Как же так получилось, Прохор, что ты не прибыл ко мне сразу после того, как всё это произошло? — мягко, почти отечески укоризненно, произнес Шедловский, в голосе которого, однако, слышались нотки искреннего расположения. Он оглядел свой «свиту», затем вновь повернулся ко мне. — А мне, представь, и не с кем было отпраздновать! Вот решил прогуляться со своими родными и заглянуть к тебе на огонёк.

— Милости просим… Прошу прощения, господин начальник, но нету у нас разносолов… — начал я, чувствуя, как неловкость сковывает язык. Он поднял руку, останавливая меня, его жест был не приказным, а скорее дружески-останавливающим.

В этот самый момент из-за угла дома, видимо, с заднего двора, вышел жандарм Жаров. Он двигался осторожно, словно пытаясь пройти незамеченным и «ушмыгнуть» прочь, но путь к улице был перекрыт нашим разговором, который велся всего в нескольких шагах от калитки. Перелезать через покосившийся забор жандарму, человеку в форме, было, очевидно, не по статусу. Он остановился, с досадой оглядываясь.

— Господин Жаров! Какая неожиданность увидеть вас здесь! — голос Шедловского прозвучал с ноткой вежливого, но проницательного удивления.

Он протянул руку жандарму. А ведь далеко не все руки подают жандармам, особенно такую спесь демонстрируют военные, но бывает, что даже и дворяне не на военной службе.

Жаров коротко пожал руку, его взгляд скользнул по Шедловскому, затем задержался на мне.

— Я уже ухожу, Николай Иванович. Был рад вас видеть, — произнес он быстро, почти сбивчиво, а затем, повернувшись ко мне, добавил, понизив голос, но с подчеркнутой интонацией: — Прохор… Помните, о чём мы с вами поговорили.

Это было скорее утверждение, чем вопрос — едва уловимое напоминание о недавнем, весьма неприятном разговоре.

— Куда уж тут забудешь, господин Жаров, — усмехнулся я, стараясь, чтобы мой смех не прозвучал слишком горько.

Жаров лишь чуть заметно кивнул и, наконец, удалился, растворившись за поворотом.

Я широким жестом пригласил гостей в дом, чувствуя себя неуклюжим хозяином перед такими высокопоставленными особами. И тут же увидел не просто растерянность своих родных. Что Настя, что мама — обе остались стоять словно бы остолбеневшими изваяниями. Такими прекрасными и застывшими, что казалось, их мог создать только рукой великий мастер из какого-нибудь редкого мрамора, а не случайность судьбы.

— Мама, я попросил бы вас, будьте добры, приготовить чай, пожалуйста, — сказал я, стараясь придать голосу уверенности, чтобы вывести их из оцепенения.

Шедловский, обращаясь к моей матери с той же любезной простотой, что и ко мне, добавил:

— Да, я попрошу вас, милостивая хозяйка, занять моих женщин, если будете так любезны, а с Прохором нам… нам нужно поговорить.

Его взгляд вновь вернулся ко мне, и в нем промелькнула серьезность, не допускающая отлагательств.

Кабинетов в этом доме, разумеется, мы не имели, да и любая комната здесь была столь мала и тонка, что, отойди чуть в сторону, и каждое слово обязательно будет услышано. Поэтому, без лишних слов, мы вновь вышли на улицу, к той самой лавочке у калитки, где только что разговаривали с жандармом. Холодный ветерок обвевал лица, а осеннее солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени, предвещая вечер и, возможно, непростой разговор.

— Что ж, Прохор, — голос Шедловского упал до почти неразличимого шепота, и он подался вперед, так что я почти физически ощутил его дыхание, пахнущее крепким табаком, несмотря на то, что он еще не курил. — То, что мы с тобой провернули… это между нами. Никому. Никогда. Даже шепот, даже намек — он может стоить нам обоим слишком дорого, ты понимаешь?

Его глаза, обычно спокойные и уверенные, на мгновение дрогнули, выдав скрытое волнение. Он потер пальцы, будто пытаясь стереть невидимую грязь или снять напряжение.

— И знаешь… — он откинулся на спинку скамьи, его взгляд потерял часть своей жесткости, сменившись на что-то вроде недоуменного, почти отеческого восхищения. — Ты оказался прав. Черт возьми, Прохор, я перестаю удивляться тебе. Словно ты видишь будущее, или черпаешь знания из воздуха, что ли.

Он покачал головой, и на лице его промелькнула тень улыбки. Я же был невозмутимым. Серьезно, с достоинством принимал слова. Нечего показывать, к примеру, восторженную реакцию, что безмерно счастлив и благодарен. Иначе от меня будут ждать уступок во всем. Я не хочу уступать в малом.

— И потому, завтра же утром будь на заводе. Ни минуты промедления. Займешься «Царь-поездом». Я ставлю тебя главным инженером этого проекта. Формальности уладим, документы подпишем, не беспокойся.

Затем его лицо вновь посерьезнело.

— С директором гимназии я уже говорил.