Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

как же будет развиваться наши летательные аппараты дальше? — я едва успевал записывать его слова в блокнот, локтями удерживая позицию под натиском восторженной публики. — Что ждет нас после сегодняшнего триумфа? Каковы пределы человеческого дерзновения?

Граф на мгновение обратил взор к облакам, где «Авион» Кованько уже заходил на посадку, описывая прощальную дугу над полем, и в его глазах промелькнул блеск человека, видящего грядущее сквозь завесу лет:

— Сегодняшний полет — лишь первый робкий шаг ребенка, начавшего ходить. Авиация неизбежно станет быстрым, надежным и массовым средством передвижения. Мы построим огромные летательные аппараты, способные перевозить десятки пассажиров через океаны и горы со скоростью, недоступной ни одному курьерскому поезду. Воздух перестанет быть преградой, он станет мостом между народами, стирая границы и сокращая расстояния до нескольких часов пути. А парашют, который вы видели сегодня, станет обязательной принадлежностью каждого небесного странника, гарантируя пусть не полную, но относительную безопасность. Мы стоим на пороге эры, когда человек будет чувствовать себя в самолете так же естественно, как на палубе океанского лайнера.

В этот момент толпа окончательно захлестнула нас, и голос графа потонул в море восторженных выкриков. Гимназисты, невзирая на строгие правила приличия, подхватили графа на плечи, а дамы осыпали его лепестками роз, не давая более возможности для продолжения беседы. Спустя несколько минут на поле приземлился и полковник Кованько, чей полет был признан верхом пилотажного искусства; его приветствовали не менее бурно, как истинного соратника в деле покорения небес.

Завершая сей краткий отчет, я не могу не отметить, что мы живем в дивное время, когда сказки становятся явью на наших глазах. Россия, благодаря таким людям, как граф ди Сан-Альмо и полковник Кованько, не просто догоняет Европу — она задает тон всему просвещенному миру в самых смелых начинаниях.

Слава русским героям неба!', репортер Демьян Баженов.

* * *

Возвращение в Петербург в этот раз напоминало затянувшийся финал бенефиса: шлейф славы тянулся за мной, как тяжелый бархатный плащ, расшитый золотом, но под этим плащом я все отчетливее чувствовал холодную изморозь тревоги. Чтобы встряхнуть это сонное болото и окончательно утвердиться в статусе «человека будущего», я решился на новый эпатаж — прыжок с парашютом прямо на Дворцовую площадь.

Это было эффектно, признаю. Тень от раскрытого купола, на мгновение накрывшая трибуны на Волковом поле, рев толпы, задравшей головы к небу, и мягкое приземление…. Новые восторги, бесконечные приемы, фуршеты, где шампанское лилось рекой, а тосты в мою честь становились всё длиннее и бессмысленнее. Ура-ура, граф Итон снова на коне, точнее — на небесах. Но за этим фасадом триумфа скрывались проблемы, которые на меня обрушили, как только снял летный комбинезон и облачился в цивильный костюм.

Первым, кто вылил на меня ушат ледяной воды, оказался генерал Зуев. Да, полковнику дали новое звание, не может министр МВД ходить в старых погонах. Мы встретились в моем кабинете в Мало-Михайловском дворце, заваленном поздравительными адресами, которые я даже не успевал вскрывать. Он выглядел так, будто не спал неделю, а его обычно безупречный мундир казался на размер больше — чиновник осунулся и помрачнел.

— Поздравляю с удачным турне, ваше сиятельство, — хмуро произнес он, присаживаясь на край кресла. — Но боюсь, на земле у нас кочки поопаснее воздушных ям. Граф Толстой официально выдвинулся по Тульской губернии.

Я замер с сигарой в руке. Масштаб личности Льва Николаевича был таков, что его участие в выборах превращало их из административной процедуры в крестовый поход.

— Лев Николаевич? Решился-таки выйти из своего яснополянского затворничества?

— Именно. И он соответствует всем цензовым требованиям. Если мы попробуем снять его с выборов сейчас, как неблагонадежного — а об этом у меня есть сигналы от православных иерархов — поднимется такой скандал… Его популярность в губернии абсолютна. Он заберет место сенатора — я в этом не сомневаюсь.

Я встал, глядя в окно на серую Неву. По реке плыли кораблики, над дворцом Меншикова виднелись какие-то флаги.

Толстой в Сенате — это как пороховая бочка с фитилем в арсенале. С одной стороны — мощнейший авторитет. С другой, к бабке не ходи, будут скандалы. И первый случится 100% как только мы начнем войну с Китаем.

— Пусть забирает, — наконец произнес я. — Нам нужна в Сенате фигура, которую нельзя купить или запугать. Пусть пишет свои открытые письма — это лучше, чем если он будет подстрекать народ из подполья. Встряхнем нашу бюрократию.

Зуев кивнул, но радости в его глазах не прибавилось.

— С Тулой ясно. Но вот Москва… Великий князь Сергей Александрович продолжает свой тихий бунт. Он фактически бойкотирует выборы. Комиссии не сформированы, списки кандидатов — пустые листы. Полиция просто не разрешает предвыборные собрания. Я пытался назначать своего обер-полицмейстера, но все погрязло в согласованиях. Москва рискует остаться вовсе без сенаторов, что превратит всю реформу в фарс.

— Его нужно снимать с поста генерал-губернатора, — жестко сказал я. — Иначе он задушит все наши начинания в колыбели. Он считает Москву своей вотчиной, но это часть России, и законы там должны быть общеимперские, а не великокняжеские.

— Снимать? — Зуев горько усмехнулся. — Государь изволил отбыть на «Штандарте» в плавание. Семейные прогулки в шхерах, тишина, покой, чаепития на палубе. Он не хочет даже слышать о новых конфликтах внутри семьи.

— А Витте?

— Сергей Юльевич при всей своей энергичности опасается вступать в открытую конфронтацию с великим князем. Он же у нас мастер лавирования…

Я чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Империя стояла на пороге тектонических сдвигов, а ее капитан уехал кататься на яхте, старпом самоустранился, наблюдая, чем все кончится.

В тот же вечер я засел за письмо Елизавете Федоровне. Писать приходилось эзоповым языком, маскируя политический зондаж под светскую переписку и заботу о здоровье. Я завуалированно спрашивал о настроениях в первопрестольной, о том, насколько велика поддержка ее супруга среди горожан и, что важнее, среди военного гарнизона. Я пытался нащупать почву: что произойдет, если замена губернатора станет неизбежной? Будет ли Москва стоять за своего князя до конца, или это лишь видимость преданности? Я добавил в письмо немного «перца», намекая на то, что застой в Москве играет на руку тем силам, которые хотят видеть Россию слабой. Я спросил прямо: «Есть ли в городе люди, готовые служить закону выше, чем человеку?».

На следующее утро меня ждал еще один «подарок» — на этот раз от Куропаткина. Военный министр выглядел изможденным, его мундир