"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 - Виталий Конторщиков

Ну что же… Министру МВД вряд ли кто-нибудь откажет.

Зуев подошел ближе, потирая озябшие руки, и в его глазах, отражавших слабый свет фонаря, я увидел вопрос, который мучил его с того самого момента, как мы покинули Петербург.

— Как все прошло с Куропаткиным? Удалось ли вам добиться от него того, на что мы рассчитывали, или военный министр предпочел остаться в стороне от этого предприятия?

— Алексей Николаевич проявил неожиданную для него оперативность, — произнес я, наблюдая за тем, как последний ящик скрывается в вагоне. — Он выделил три роты из московского гарнизона, причем отобрал самых надежных людей, которые не станут задавать лишних вопросов, когда придет время действовать. Телеграмму с приказом он отправил лично командиру, минуя штабных генералов и бесконечную канцелярию.

— Кому?

— Полковнику Никонову. Будет встречать нас на вокзале.

Зуев на мгновение задумался, глядя на то то, как жандармы закрывают тяжелые двери теплушек, и на его лбу прорезалась глубокая складка, характерная для моментов напряженного раздумья.

— Боится утечки, — сделал он лаконичный вывод, и в этом слове было больше понимания ситуации, чем в долгом докладе.

— Опасается, — поправил я его, поскольку между простым страхом и осознанной осторожностью опытного чиновника лежит огромная пропасть, заполненная годами интриг. — Куропаткин прекрасно понимает, что в случае успеха он разделит с нами лавры спасителя отечества, а в случае провала — мы станем теми, на кого можно будет свалить всю вину.

Зуев сделал шаг ко мне, и его голос стал почти шепотом, хотя вокруг нас не было никого, кто мог бы подслушать наш разговор среди шума паровоза и лязга железа.

— Граф, а что если… все пойдет по плохому варианту? Со стрельбой и…

Он замолчал, не решаясь произнести то слово, которое уже висело в воздухе, тяжелое и холодное, точно чугунное ядро.

— Пушками? — закончил я за него, и мой собственный голос показался мне чужим в этой предутренней тишине. — Значит, такая судьба России, генерал. В этой стране ничего не рождается в тишине и покое; здесь все великое и значимое всегда проходит через кровь и через боль, и мы с вами не первые и не последние, кто берет на себя смелость делать этот выбор.

В этот момент со стороны подъездных путей послышался шум приближающегося экипажа, и вскоре к платформе подкатила тяжелая карета, запряженная парой вороных коней. Ее сопровождала пролетка с охраной. Дверца распахнулась, и на перрон вышел Витте, чье появление в этом богом забытом месте в столь неурочный час выглядело почти нереальным.

Я наблюдал за тем, как он приближался к нам, и в неверном свете фонарей его лицо, обыкновенно выражавшее лишь государственную озабоченность, теперь казалось восковой маской; он был смертельно бледен, а под глазами залегли темные круги, свидетельствовавшие о многих часах бессонницы. Когда он подошел ближе, я отчетливо почувствовал резкий запах спиртного, который не мог скрыть даже холодный утренний ветер; похоже, премьер-министр пытался найти в алкоголе ту уверенность, которой ему так не хватало в последние дни.

— Господа, что происходит⁈ — напряженно поинтересовался он. Пулеметы и выстроившиеся у вагонов жандармов.

— Скорее всего мятеж, господин премьер-министр, — ответил я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он осознал всю серьезность ситуации, от которой уже нельзя было отмахнуться привычными докладами.

— Я еще не утвержден, — буркнул Витте, нервно поправляя воротник пальто и стараясь не смотреть на пулеметные станины. — Формально я не имею полномочий отдавать подобные распоряжения, и любые мои действия могут быть истолкованы как превышение власти.

— Гвардейские офицеры, примерно сто человек, дезертировали из своих полков, — произнес я, игнорируя его формальные возражения. — Они едут в Москву из Иркутска или, что более вероятно, уже прибыли на место и готовят выступление, которое может опрокинуть все ваши надежды на мирное реформирование империи.

Зуев, почувствовав момент, сделал шаг вперед и протянул Витте пухлую папку с донесениями.

Премьер-министр принял папку, открыл ее прямо там, под тусклым светом фонаря, и принялся быстро просматривать листы, испещренные донесениями агентов и перехваченными телеграммами. Я наблюдал за его реакцией: по мере чтения его глаза буквально лезли на лоб, дыхание становилось прерывистым, а бледность лица сменилась каким-то землистым оттенком.

— Это же… это настоящая войсковая операция! — выдохнул он, поднимая на меня взгляд, полный нескрываемого ужаса.

— Не нами начатая, — резко обрезал я его, не давая скатиться в привычные сетования на жестокость нравов. — Мы лишь реагируем на угрозу, которая стала явной и осязаемой. И я повторю то, что уже говорил ранее: мы все в одной лодке, Сергей Юльевич, и если эта лодка пойдет ко дну, не будет иметь значения, кто из нас был официально утвержден, а кто — нет.

— Его величество нам не простит подобного обращения с его дядей и гвардейскими офицерами, — произнес Витте, и в его голосе прозвучала искренняя тревога за собственное будущее. — Вы понимаете, что там, среди заговорщиков, полно дальних родственников Романовых? Это же удар по самой основе престола, по семейным узам, которые для государя значат едва ли не больше, чем законы государства.

— А что делать? — я пожал плечами, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. — Нарыв надо вскрывать немедленно, пока инфекция не разошлась по всему организму. Если мы промедлим, этот гной потечет по всей стране, от Кронштадта до Владивостока, и тогда мы в нем просто утонем, господа, даже не сомневайтесь в этом. Разного рода радикальные социалисты и без того только и ждут удобного момента; если они увидят, что можно безнаказанно поднимать мятеж и что власть слаба настолько, что не может справиться с собственными офицерами, полыхнет так, что мало не покажется никому из присутствующих.

Витте долго молчал, глядя на папку в своих руках, затем на жандармов, которые уже закончили погрузку и теперь замерли в ожидании отправления поезда. В его глазах боролись страх за свою карьеру и осознание того, что иного пути просто не существует. Наконец, он тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч непосильную ношу, и его лицо приобрело выражение трагической решимости.

— Ладно, с Богом, — произнес он надтреснутым голосом, осенил крестным знамением вагоны с жандармами и, не оглядываясь, быстро пошел к своей карете, спотыкаясь на неровностях платформы.

Когда стук копыт его лошадей затих вдали,