Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

– Думал, что увижу их счастливыми. Пойму, что они простили меня, и тогда выйду к ним навстречу. Раскрою объятия. Обниму. Вернусь в семью, из которой сам себя вырвал.

Надежда крепко жила во мне и в какой-то момент подменила остальные чувства… Я ведь понимаю Эрина. Понимаю, почему он там, в Багульдине, ходил к своему сумеречному дому, почему с такой жаждой смотрел на мир, которого у него нет. Почему так боялся отца и тяготился собственным бессилием хоть как-то изменить жизнь…

И вот я увидел Леану. Подстерег ее возле дома. Оделся так, чтобы она не узнала меня. Даже нацепил широкополую шляпу. Меня это тогда позабавило. Я заприметил маму издалека и едва сдержал смех. Представил, как она испугается, когда на ее пути встанет высокий незнакомец, вооруженный боевым кнутом. И как удивится, увидев, чье лицо прячется под этой глупой шляпой, которую впору носить овчару или пустынному водоносу.

Но я так и не снял шляпу. Не показал себя.

Леана… Мама постарела. Да что там постарела. Превратилась в хмельную старуху с поседевшими волосами. Я едва признал ее. Мама ходила по тем же тавернам и хмельным розвальням, что и отец. Ее зубы давно позеленели от наэрлы. Руки тряслись. Темные нестриженые ногти. Заплывшее лицо. Несколько шрамов на подбородке.

Я и не знал, что боль бывает такой глубокой, всеохватывающей. Даже годы, проведенные с отцом, не принесли мне столько страданий, как то первое мгновение, когда я увидел Леану.

Торговой лавкой теперь заправляла Ильна. Маленькая сестренка до времени повзрослела. Я так и не поговорил с ней. Не решился назвать свое имя. Только зашел к ней в Яблоневый сад. Боялся и одновременно надеялся, что сестра узнает меня, ведь я был во многом похож на Илиуса. Не узнала. Суровое, сосредоточенное лицо. Самостоятельная, решительная, красивая. Тогда я убедился в правильности своего поступка.

А вот уехать из Матриандира не смог. Ходил издали наблюдать за Ильной и там, под Цветочным куполом, познакомился с Миккой. Она работала в цветочной лавке. Простая женщина, на четыре года старше меня. Мы быстро сблизились, а через три месяца поженились по кровному соглашению – я ни в чем не сомневался, когда подставил сигвару левое плечо.

Я принял Микку такой, какой она была. Бедной, не имеющей представления о кочевой жизни и с восьмилетним сыном-неродком. Все это меня не беспокоило. Знакомство с Миккой казалось возвращением домой. Она сразу стала заботиться обо мне – так, будто мы были близки уже многие годы. Я раньше и не думал, что мне вообще нужна такая забота. Привык к дорожной пыли, к шуму тракта и бесконечной веренице незнакомых людей. А тут впервые смог расслабиться. Микка была мне женой и одновременно с тем матерью. Настоящей матерью, которой, как я тогда понял, у меня никогда не было, ведь Леана всегда слишком много времени и внимания отдавала Илиусу.

Все складывалось хорошо. Я был доволен жизнью. Чувствовал, что ко мне приходит покой. Стал давать представления в богатых домах, как это прежде делал отец. Нанялся младшим наставником в местное артистическое училище. Любил жену, любил сына, которого считал своим. И лишь время от времени в шутку упрекал Микку в том, что для нее мне пришлось отказаться от кочевой жизни, от выступлений в Дортлинде, где я уже был известен как хороший загонщик. Микка предлагала переехать в Дортлинд. В Матриандире ее ничто не держало. Я придумывал глупые отговорки, на деле не желая расставаться с сестрой, пусть и видел ее лишь издалека.

Думал, что так пройдут годы. Присматривал небольшой домик за крепостной линией, возле Тарстного пруда, задумал подписать открытый залог с обеспечением в пятьсот золотых, чтобы открыть в Матриандире свой Красный гон. Соперничать с Дикой ямой я бы не смог, но был уверен, что привлеку не меньше зрителей, чем когда-то привлекал в Дортлинде.

А потом… Я и сам не понял, как это произошло. А когда понял, было поздно.

Мне никак не удавалось подписать открытый залог. Я дважды побывал на приеме у наместника, заручился поддержкой сразу нескольких родовитых семей, но всякий раз что-то мешало осуществить задуманное: отказ занять выбранный участок земли, повышенные требования к надежности клеток, в которых я планировал содержать хищников, нежелание местных загонщиков участвовать в Красном гоне, который они считали западной глупостью. Возможно, кто-то из распорядителей Дикой ямы решил, что я задумал посягнуть на их популярность в Матриандире, хотя это было бы полнейшей глупостью. Не знаю… В любом случае, меня всюду сопровождали неудачи. Любое дело, связанное с Красным гоном или просто с акробатическими аренами, затягивалось, тонуло в коридорах Городского совета.

O том, чтобы приобрести деревянный домик с цветочным садом и тихой оградой[66], не могло быть и речи. Мы по-прежнему ютились в старой линельной конуре – узкой двухэтажной вельнице[67], которыми Северный привратный квартал застроили еще в годы Боргратира.

Вельница осталась Микке от отца-кровельщика и в общем-то была неплохо залатана по сравнению с домами по соседству, но тогда она мне казалась жутким свинарником. Убогая складская комната на первом этаже, там же – очаг с водяным подтоком, спуск в подвальный лéдник, построенный сразу на четыре дома, и амбарный сундук, поставленный через тонкую перегородку от отхожей щели. На второй этаж вела крутая лестница с протертыми лесенками. Она выводила в крохотный коридор, откуда можно было попасть в две комнатушки, одну из которых Микка сдавала приезжим рабочим.

После кочевой жизни вельница показалась мне пыточным глотом. В первое время я терпел все неудобства, потому что любил Микку и надеялся на скорые перемены. Не могу сказать, что потом я утратил надежду, нет. Но понял, что все затянется на годы. Говорил Микке, что готов терпеть, подбадривал ее, хотя она в этом в общем-то не нуждалась. И все бы ничего, но дальше все изменилось – исподволь, незаметно для меня самого.

Шутливых укоров становилось больше. Я чаще напоминал Микке, что она старше меня, что ее сын – неродок, что сейчас я мог бы уже прославиться и выступать на лучших аренах Западных Земель. Микка не была похожа на мою мать, не захотела выслушивать упреки. Шутки стали приводить к ссорам, а меня это только распаляло.

Я кричал, обещал бросить их, намекал, что в Дортлинде меня ждет другая семья, хотя это было неправдой. И чем громче были наши ссоры, тем упорнее я работал, чтобы во