Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

где хранители лишены глубины чувств и обычно каждый сам за себя, где ненависть и любовь могут убить и запрещены законом, где живые в злости и зависти порождают чудовищ, где нет ничего — и в то же время тақ всего много… И, закончив говорить, Костя сейчас особенно остро, до боли ощутил, как же сильно не хочет в этот мир возвращаться. Даже самый быстрый порыв ветра, несущий на себе высоко над землей, не сравнится с одним-единственным шагом по теплой от солнца траве. Собственное умопомрачительное проворство — сущая безделица по сравнению с живым прикосновением пальцев, лежащих на его руке. Способность восстанавливаться даже после самых тяжелых ранений ничего не стоит против капель воды, холодящих кожу. И все знания, все изумительные истории, услышанные за эти полгода — ничто рядом с молчанием смотрящего на него человека.

— Не могу поверить, — наконец очень тихо сказала Аня, — что столько всего происходит вокруг нас, а мы ничего не знаем, ничего не видим…

— В вашем мире тоже всего достаточно, — Костя смахнул с руки какую-то букашку. — И, к сожалению, ты хорошо об этом знаешь… Ань, мне пора идти.

— Уже?! — ее глаза испуганно раскрылись. — Нет! Ведь прошло так мало времени!

Костя молча качнул головой и медленно пошел по мостику, запоминая, как босые ноги касаются досок. Даже деревяшки, которые он мог удержать в своем мире, были совсем не такими. Вся его реальность по сравнению с этим волшебным миром неяви теперь казалась сплошной пустотой, обманом. Аня, шедшая за ним, ступала так тихо, что он не слышал ее шагов, но чувствовал каждое ее движение.

На солнечной полянке было сонно, ярко и тихо. Костя взглянул на свою мокрую майку, аккуратно сложенную, на пальто, лежащее среди смятой травы, и сжал зубы так, что они хрустнули. Потом прижал ладонь к груди, слушая ею биение собственного сердца, оставляя и его в памяти. Там ничего этого не будет. Он точно это знал. Чуда не произойдет. Там жизнь снова станет лишь иллюзией. Но хоть бы все это осталось с ним — все эти воспоминания. Хоть чаcть их! Он не хотел их терять. Это была слишком большая ценность.

— Не ходи! — глухо, безнадежно сказала она, вцепляясь в его руку. — Не ходи, не ходи, пожалуйста! Я умоляю тебя, не ходи!

— Ань, не надо трагических сцен, — Костя улыбнулся и дернул ее за прядь, — я всего лишь иду на работу. Я вернусь, я сделаю все, чтобы вернуться… Погоди, ты ещё будешь кричать — вали из моего сна, у меня голова болит!.. Не расстраивайся, — он подшлепнул ее, — и веди себя прилично.

— Теперь мне больше нравится вести себя неприлично, — Аня попыталась тоже улыбнуться, но улыбка тут же смялась, и она отвернулась, разжав пальцы. Дольше затягивать с прощанием было нельзя, становилось только хуже, и Костя, тоже отвернувшись, взглянул на темный глаз выхода, висевший над склоном, и шагнул к нему. Но тут же развернулся и схватил качнувшуюся к нему девушку, прижав к себе так сильно, что у нее хрустнули кости, и, тем не менее, она не издала ни единого звука, только обхватила его руками. Костя, на мгновение потеряв над собой контроль, зарылся лицом в ее влажные волосы и хрипло выдохнул:

— Анька!.. Анька…

Он не хотел! Как же он не хотел!

Она что-то едва слышно шепнула, Кoстя прижался носом к ее щеке, скользнул поцелуем по дрожащим губам, отпустил и быстро пошел к склону, не оглядываясь. И когда услышал за спиной шелест сминавшейся под ее ногами травы, резко, даже зло крикнул:

— Не ходи, останься здесь!

— Но…

— Останься здесь, я сказал!

Шелест травы стих. Он знал, что делал, пусть ее это и обидело. Смотреть, как он будет проходить, Ане не следовало. Ощущения Костя получил ослепительно и жестоко, вряд ли терять их будет менее легко. Он не хотел, чтобы девушка видела и слышала, каково ему будет.

Дойдя до выхода, Костя oстановился, глядя в ночь другого мира, реальную и пустую. Едва заметное движение штор, пятно потолка, рассеченное трещиной. Прежний мир ждал его, и в этом ожидании было что-то укоризненное и в то же время злoрадное. Убегать нехорошо, Костик. Это преступление. Это нарушение. Mертвые должны быть мертвыми. Параллельное не пересекается. Это аксиома. Ты будешь наказан. Ты веришь, что об этом никогда не узнают… но ты все равно будешь наказан. Ты ведь знаешь этo.

Сжав пальцы в кулаки, Костя глубоко вздохнул и, не оглядываясь, броcился вперед, и выход втянул его в себя, сминая, перемалывая, отнимая, выдирая крик из вспыхңувших огнем легких, расплющивая дернувшееся в последнем ударе сердце и расплавляя глаза ослепительным светом абсолютного мрака.

Он был прав.

Это оказалось чертовски больно.

* * *

Когда Костя очнулся, былo раннее утро. Приподняв голову, он увидел перед собой взбитую подушку, непонимающе прищурился и глубоко вздохнул. Застыл, потом облизнул губы и вздохнул снова. Его лицо исказилось, он царапнул простыню скрюченными пальцами — и та осталась не тронутой и не узнанной. Костя сжал пальцы в кулак и ударил им по постели — снова и снова, потом поднес к глазам ладонь и дернул по ней ногтем. Он почувствовал это действие — и это было все.

Ощущения исчезли. Пропали все до единого. В его легкие должен был ворваться воздух — но его не было. Простыня была сопротивлением воздуха. И постель была сопротивлением воздуха. Не было ни единого запаха. И боли от проехавшегося по ладони ногтю не было. И собственное тело — чужое, призрачное, точно искусственный сосуд, в котором заперли его душу.

Костя схватил лежащий рядом меч — и тотчас с отвращением отшвырнул его — безликий предмет, который ощущался удерживаемым — не более. Тронул ладонью спинку кровати, ища ощущение дерева — лишь сопротивление воздуха. На его голую ногу упал солнечный луч, но он не почувствовал его тепла. Еще раз попытался вздохнуть — пусто, ничего. Он прижал ладонь к груди — и ощутил мертвую тишину под пальцами.

Простыня едва слышно зашуршала, и Костя повернул голову. Аня, тихо вздохнув под едва заметным ореолом сна, повернулась на бок, отбросив правую руку в стoрону и выставив из-под сползшей простыни голое плечо, вновь заклеенное пластырем. И Костя, не в силах сдержаться, потянулся к ней — и когда его пальцы, знавшие и помнившие нежность ее теплой кожи и жаждавшие ощутить ее снова, вместо этого коснулись лишь сопротивления воздуха, а потом прошли сквозь ее тело, как сквозь дымку, у него вырвался дикий