"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

четверть двора. Пахнуло старой бумагой и архивной пылью — целой библиотекой, вышедшей подышать. Тень прошла по снегу вся разом, двор, только что выучивший слово «оною», мгновенно выучил слово «ложись», — и стая упала.

Дальше всё случилось быстро и жестоко.

Двоих — конюха, не добежавшего до конюшни, и кого-то долговязого в форменном плаще — подняли. Не растерзали, не уронили: подняли деловито, втроём на брата, как своё, и понесли за крыши. Конюха двор пытался отбить: вцепились втроём же, тянули к земле всерьёз, как перетягивают воз из грязи. Двор проиграл. Выиграл один сапог — и остался стоять с ним, не зная, куда теперь его девать. Форменный сопротивляться не стал, только придерживал шапку — рука не смирилась раньше хозяина.

Ещё нескольких сбили с ног и били — корешками, наотмашь, по-хозяйски, — пока один из них, зажатый между «Трудами по началам» и чем-то толстым в телячьей коже, не сообразил. Он раскрыл то, что было ближе, и начал читать. Вслух. С середины, судорожно, дрожащим голосом — про нормы отпуска овса. Книга над ним замерла. Послушала. И осела рядом, сытая.

— ЧИТАЙТЕ! — заорали из-под соседней свалки, вычислив науку. — ОНИ ЗАТИХАЮТ!

— Не вздумай! — рявкнул старший, вжимая в землю какого-то первокурсника. — Начнёшь — не отпустят! Падай и не читай!

Науки, как всегда, оказалось две, и обе орали друг на друга поверх свалки.

— Не беги! — доорал старший вдогонку кому-то резвому. — Бегущих они!..

Резвого мягко, почти бережно сбили в сугроб.

— …любят, — закончил старший уже для себя.

Кто-то из адептов — городских, гордых — попробовал по-учёному. Второкурсник поднялся на одно колено, встал в дуэльную стойку и начал плести заслон: узор занялся, налился, почти встал…

— Не колдуй! — рявкнули с трёх сторон разом.

Книга смахнула недоплетённый узор корешком, как смахивают крошки со стола, и добавила по пальцам. Второкурсник сел обратно в снег.

— Оно же почти получилось, — сказал он снегу, с обидой.

— Все так начинали, — утешили его из-под ближайшего укрытия.

Остальным доставалось по мелочи: покусывали, попинывали, оставляли синяки и ссадины. Книга среднего размера пикировала, прихватывала переплётом за что придётся — за рукав, за ухо, за хлястик — и шла на второй круг. Маленькая злая книжица, в ладонь размером, в одиночку гоняла по двору троих взрослых мужчин — и по тому, как она срезала углы, было видно: не в первый раз. Двор осел на землю послойно, накрывшись кто чем: Тевр — собой поверх жестянки, Юст — «Положением», держа его над головой, как щит. У поленницы, не ложась, деловито отмахивался снятым ремнём кто-то из старшекурсников — по экономным, без замаха, движениям читался человек, встречающий эту весну не первой.

Из-под Тевра, приглушённо, но внятно, сообщили:

— Фонд работает. Ставки на длительность налёта принимаю лёжа.

Тай упала правильно, лицом вниз, и из-под локтя вела хронику.

— Большие заходят с юга! — докладывала она в снег. — Маленькие отовсюду! Одна сидит на колодце и просто смотрит! Я всё запоминаю!

— Запоминай молча.

— Я их читала! — Голос у неё сел до трагического шёпота. — Я в архиве брала! Я хорошо читала, с уважением! Они помнят?!

— Лежи. Сейчас спросим.

Айра лежала щекой на утоптанном снегу, смотрела, как в трёх шагах от неё том в зелёном переплёте методично долбит корешком чей-то короб, и не читала ничего. Принципиально. Из всех наук выживания эта далась ей легче прочих: молчи — целее будешь.

Отт дочитал.

Он не повысил голоса и не сошёл с крыльца. Когда на лист спикировало что-то тонкое, без переплёта, он повернулся боком, прикрыл документ локтем и дочитал из-под локтя: «...о чём и объявляется для всеобщего сведения». Потом сложил лист вдвое, убрал за пазуху и оглядел двор — лежащий, покусанный, местами читающий вслух.

Двое людей дома Кер всё это время простояли у крыльца, где стояли. Только сдвинулись плечом к плечу, теснее. Вещи не разбегаются.

— Оглашено, — сказал Отт.

Стая снялась сама. Собралась над двором, покружила — широко, с ленцой победителя — и осела на южную башню, всю, разом: башня встопорщилась переплётами и стала похожа на старую нахохленную птицу. Сверху, сквозь ветер, долетал шелест — мерный, страничный. Двор начал подниматься, отряхиваться и считать потери.

Потери были: двое унесённых.

С башни, из встопорщенного, свесилась чья-то нога и покачивалась.

— Живой, — определили в толпе с облегчением. — Вон, ногой балует.

— Это они ему читают, — поправил старший без всякого утешения в голосе. — С середины не отпустят.

— Вернут? — спросили дрожащим голосом.

— Сами слезут, — успокоил он, глядя на башню без всякой приязни. — К вечеру обычно слезают. Ну, тот, с крыши, к утру слез.

Первым к обычной жизни вернулся Тевр. Он поднялся, отряхнул колени, поставил жестянку на приступку и мелом, твёрдой рукой, подвёл под тремя строками черту — не меняя ни одной.

Двор потянулся к доске сам. Медяки пошли в жестянку один за другим, и почти все — под «иначе».

Тай внесла свой тоже — торжественно, обеими руками, как в храме.

— Я не всё понимаю, — призналась она честно. — Но я участвую.

— Мудрейшая позиция на этом дворе, — оценил Тевр и сделал пометку мелом.

Записываем. Власть сменилась, двоих унесло, прочих покусали, ставки на «иначе» удвоились. Оглашено.

Одно она отметила отдельно, мельком, и убрала до случая: всю зиму в академии читали вслух — лекции, переклички, вечерние чтения у печки. Стая пришла сегодня. Под самый громкий и самый казённый голос за всю зиму.

День после переворота и нападения книг академия доживала на цыпочках. По галереям и дворам стояли, как расставленная мебель, люди дома Кер — по одному, с ведомостями, — и всякий шёл мимо них чуть ровнее, чем ходил вчера. У столовой сняли и унесли какое-то старое объявление — никто не успел понять какое, но всем стало неуютно.

Айра шла с занятий в столовую и жила скучно: самое время было не отсвечивать. У колодца на пути кто-то из дворовых пересказывал кому-то через плечо, что с хозяйственного двора ночью ушёл работник — «с вечера был, а к колоколу не вышел», — и слушали его вполуха: в академии за это утро пропадало и поважнее. Двоих вон вообще на башню унесло.

— Может, и этого унесло, — рассудили у колодца. — Ночью. Первым