"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

И впервые за весь разговор посмотрела с интересом.

— А вы, значит, тоже, — сказала она. — Я думала, показалось.

— Кто вас научил?

— Мужчина, — сказала Тамара Ильинична. — Я его один раз видела, семь лет назад, в Заполярье, когда мужа хоронила. Он подошёл на остановке. Сказал: у тебя, Тома, будет тяжёлая жизнь, и я тебе покажу, как её облегчить. Показал. Больше не приходил.

— Как его звали?

— А он не сказал. — Она пожала плечами. — Он вообще мало говорил. Он мне только одно объяснил: тварь не виновата, виноват тот, кто вынимает.

Она помолчала и добавила, глядя в пол:

— Я это, знаете, каждый раз себе повторяла. Что не виновата. Только оно почему-то не помогает.

Шмелёв вошёл в квартиру в восемь сорок одну, с двумя понятыми и с Радченко.

Уголовное дело возбудили двадцать второго декабря: мошенничество в отношении имущества, совершённое организованной группой.

В группе оказалось трое: Сотник Тамара Ильинична; нотариус Пахомова, оформлявшая завещания на дому и получавшая за это отдельно; и Бортко Валентин Юрьевич, который, как выяснилось, знал про завещания заранее и заходил в квартиры первым.

Бортко в первый же день дал показания на всех и потом три недели рассказывал, как он ни при чём.

Пять эпизодов смертей в постановление не вошли.

Их не могло туда войти. Гринько написал по всем пяти «общее переохлаждение организма» — честно, до последнего знака, — и по всем пяти в графе о механизме стояло «достоверно не установлен». Ни орудия, ни следов, ни телесных повреждений, ни одного эксперта в стране, готового связать смерть человека в отапливаемой квартире с исчезновением медного кружка из-под половицы.

Прокурор прочитал справку Астахова и сказал ровно то, что должен был сказать:

— Майор, вы мне принесли мотив и доступ. Способ где?

— Способа нет.

— Тогда идите работайте по имуществу.

Тамаре Ильиничне вменили пять эпизодов мошенничества и заключили под стражу. Ей грозило до десяти лет.

За пять человек, которые умерли, ей не вменили ничего.

Астахов подписал справку и сидел потом полчаса, глядя в стену.

— Слушай, — сказал Шмелёв от своего стола. — Хочешь, скажу гадость?

— Скажи.

— Десять лет — это больше, чем ей дали бы за одно убийство по неосторожности. — Шмелёв грыз ручку. — Я это не в утешение. Я просто посчитал.

— Она получит семь.

— Она получит семь, — согласился Шмелёв. — И выйдет в пятьдесят восемь. И знаешь, что самое поганое? У неё сын не ходит. И ему теперь никто бельё менять не будет.

Он бросил ручку.

— Ненавижу такие дела, — сказал он. — В парке было лучше. В парке был гад, и гад упал в траншею.

Астахов не ответил.

Двадцать девятого декабря он приехал в изолятор на свидание.

Тамара Ильинична вошла в комнату для допросов, села, сложила руки на столе. За две недели она осунулась, и уютности в ней не осталось совсем — как будто уютность и была тем самым, что она надевала утром вместе с курткой.

— Я вам ничего нового не скажу, — предупредила она.

— Я не за этим.

— А за чем?

Астахов положил на стол лист бумаги и карандаш.

— Нарисуйте мне того мужчину с остановки.

Она посмотрела на лист.

— Я не умею рисовать.

— Тогда опишите.

— Я его не помню, — сказала Тамара Ильинична. — Вот честно. Я семь лет пытаюсь и не помню. Пальто помню. Что снега на плечах не было — помню, а был снегопад.

Астахов убрал лист.

— И вот что я вам скажу, Михаил Сергеевич. — Она наклонилась через стол. — Он про вас говорил.

— Что?

— Не про вас лично. — Она покачала головой. — Он сказал так: «Тома, если однажды к тебе придёт человек, который увидит копейку, — не бойся его, он тебе не судья. Он такой же, только ещё не знает, чем платят».

Она откинулась на стуле.

— Я тогда не поняла ни слова, — сказала она. — А вот сейчас смотрю на вас и думаю: наверное, он про то, что вам тоже предложат.

Тридцать первого декабря Астахов заехал на Мебельщиков, пять, к Петру Игнатьевичу — привезти обратно ключи и справку для собеса.

Старик был жив, сердит и уже вернул на подоконник все три горшка.

— Тамарку-то посадили? — спросил он.

— Под стражей.

— За квартиры?

— За квартиры.

Волох помолчал, глядя в окно.

— А я ведь, знаете, всё думаю, — сказал он. — Она мне бельё меняла. Через день ходила. Это ж не сыграешь.

— Не сыграешь, — сказал Астахов.

— Вот и я говорю. — Старик махнул рукой. — Тьфу. Не пойму я нынешних.

У порога, уходя, Астахов присел и без всяких объяснений сунул под новую доску медную деньгу — предпоследнюю из дедовой жестянки.

— Это что? — спросил Волох.

— От сквозняка, — сказал Астахов. — Не выметайте.

— От сквозняка копейкой?

— Дом старый, — сказал Астахов. — Под ним вода.

Старик посмотрел на него долгим, очень внимательным взглядом человека, который сорок лет водил тепловоз и научился не спорить с приметами.

— Ладно, — сказал он. — Не буду.

Домой Астахов приехал в половине одиннадцатого вечера.

Во дворе на Восьмой Заводской жгли бенгальские огни, тётя Люба с третьего этажа кричала кому-то в форточку, чтобы не орали под окнами, и на детской площадке стояла ёлка, которую поставили ещё на прошлой неделе и уже успели наполовину разобрать.

— Миш! — крикнула тётя Люба. — С наступающим!

— И вас.

— А чего один?

— Так работа.

— Работа! — сказала тётя Люба с отвращением. — У тебя всегда работа. Ты хоть салат купи.

Он поднялся к себе, включил свет в прихожей и стал снимать пальто.

В правом кармане что-то было.

Астахов сунул руку и достал.

Медная монета, чёрная, размером с пятак, потёртая с одного края — точно так же, как все, что он видел за этот месяц.

Он стоял в прихожей и смотрел на неё.

Своих у него оставалось три: одну он отдал в двадцать седьмой квартире, вторую в пятьдесят четвёртой, третья лежала в жестянке в подвале на Тополиной, под замком, за фальшивой стеной, в доме, куда он не заезжал одиннадцать дней.

Он сжал монету