Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько еще можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.

— Есть еще одна вещь… — произносит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чем давно никто не говорил вслух. Возможно то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.

В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на нее, кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, собираясь возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — отрезает Верховный. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять, что слово «слеза» здесь, как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернется с охоты, — негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряженно сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.

— Селина. Останься, — голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет. Кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются.

Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна, за которым видно ледяное озеро, скрытое между скалами.

— Знаешь, — произносит он, почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать все за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал, — отвечает он. — И с того дня я делал все, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет воспитывал не ребенка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Все, что мне позволено — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается.

Верховный плавно разворачивается от окна, и смотрит прямо на меня. Его взгляд становится тяжелым, будто он взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри все время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как смотрят на ледяную трещину. Не знаешь, когда подломится, но понимаешь, если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придет после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, меняет угол, чтобы видеть мое лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты все еще понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар… Сначала отдаешь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернется против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждет ответа, не отводит взгляда.

— Я все поняла, — говорю тихо. — Все, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, решая, верить мне или нет. Потом слегка кивает, принимая решение.

— Ты всегда знала границы. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте, сегодня у тебя есть еще одно дело.

Дело. Еще одно дело, как он это называет. Нас осталось так мало, что каждую потерю чувствуешь особенно остро. Вижу по его глазам, что у него нет сомнений, Эзар считает это необходимым. Да, я страж, я охотница, я умею держать лицо. Но внутри все равно каждый раз цепенею, когда понимаю, что речь о казни. Он ведь и сам все прекрасно понимает, этот свой долг перекладывает на меня. Сам никогда не подходит к краю, не смотрит в глаза тем, кого сбрасывают вниз. Для него все заканчивается приказом. Чистые руки, ровная спина, холодная выдержка — вот и весь его долг. Мой же — выйти на ледяной выступ,