"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 - Виталий Конторщиков

будет рыдать. Его Величество будет в ярости. Это будет такая буря, что наше равновесие может рухнуть в тот же день. И председатель Сената — автор этого романа? Сергей Юльевич, я даже представить не могу.

Я кивнул, признавая аргумент. Это был сильный аргумент. «Воскресение» я в общих чертах помнил из своего «прошлого». Помнил сцену литургии. Помнил, как церковь приняла этот роман. Помнил отлучение Толстого через два года. И, кстати, сам факт отлучения.

— Подумайте вот еще о чем, — добавил Витте, — он же не остановится. У него сейчас пишутся ещё какие-то трактаты против частной собственности. Председатель Сената — против частной собственности? Господа, нас купцы и промышленники за это съедят за неделю. Морозов со Второвым первые.

Я усмехнулся. Это было тоже верно.

Помолчали.

— Сергей Юльевич, — сказал я наконец. — Я понимаю всё, что вы говорите. Я согласен с каждым словом. Но другого Толстого у меня для вас нет.

Витте поднял голову.

— То есть?

— Я говорю, — медленно повторил я, — что другого человека такого масштаба в нашем Сенате нет и не будет. Если мы с вами поставим председателем кого-то менее весомого — Сенат не услышит сама страна. Председательство будет техническим, тут же начнутся склоки и протесты. А нам сейчас, на первом году, нужно не техническое председательство, а такое, к которому страна — и Россия, и Европа, — будет прислушиваться. Чтобы первые шаги Сената имели вес. Чтобы первые законы получили моральную силу. Это даст только Толстой.

Витте молчал.

— А насчёт неуправляемости, — продолжил я, — мы всё устроим. Толстого нельзя контролировать в столице. Зато его можно загрузить.

— Как?

— Очень просто. Россия большая. Сенат должен видеть Россию. Пусть Толстой прокатиться по стране. С первой же недели — в Польшу, в Варшаву, где у нас сорвались выборовы. Нужно проводить довыборы — пусть едет, договаривается на месте, разговаривает с поляками. Ему как раз польский вопрос близок — он много раз о нём писал. Это — раз. Затем — Кавказ. Там тоже все может полыхнуть. Кто, как не Толстой, к кавказским старейшинам поедет? Он эту страну понимает, кто написал «Хаджи-Мурат»? Это — два. Затем — Сибирь. Председатель Сената объехал хотя бы Тобольск, Иркутск — это огромный политический ход, такого не делал никто. Это — три. Плюс благотворительный комитет, который он сам себе только что выпросил, — он его потянет, сам, своими руками, ездя по приютам и ночлежкам. Это — четыре.

Я остановился, чтобы закусить конъяк лимончиком.

— Сергей Юльевич, — продолжил я, — Толстой будет в столице, может быть, шесть-семь месяцев в году. Не больше. Остальное время он будет в разъездах — со славой, с прессой, с фотографами. А председательствовать в его отсутствие будут заместители.

Витте поднял бровь.

— Тогда вы идёте его заместителем. — Он посмотрел на меня. — Лично.

— Согласен.

— И ещё один заместитель. Какой-нибудь юрист, что смыслит в законах.

— Кони. Кони — идеален. Он юрист, красноречивый, спокойный, его в стране уважают. И он не претендует на лидерство. Он будет вести заседания в отсутствие Толстого, не пытаясь стать вторым Толстым.

— Согласен.

Зуев слушал нас и кивал.

— То есть схема, — он поднял палец, — следующая. Председатель Сената — Толстой. Авторитет, имя, моральный вес. Реальная работа в Петербурге — на двух заместителях. На графе и на Кони. Толстой — в разъездах, при первом удобном случае. По польскому вопросу, по кавказскому, по сибирскому, по благотворительному. Да и заграницу можно его послать. Каждый раз — в сопровождении кого-нибудь из ваших, граф, людей, чтобы он не сказал лишнего. И каждое его заявление, прежде чем уйти в прессу, проходит через канцелярию Сената.

— Именно, — подтвердил я.

— А если он откажется?

— Не откажется. Он сегодня сам сказал: «работать будем». Он чувствует, что это его последнее большое дело. Он его не упустит.

Витте задумался.

Долго.

Потом откинулся в кресле. Снял пенсне. Протёр стёкла платком. Снова надел.

— Ладно, — сказал он. — Пусть Толстой. Но, граф, я предупреждаю: первая же его выходка — и мы ставим вопрос о замене.

— Не будет выходок, — твёрдо сказал я. — Толстой умный. Он понимает, что согласился — значит, согласился играть по правилам.

— Дай-то бог.

Он встал, подошёл к графину, налил всем по последней порции коньяка. Поднял бокал.

— За Сенат, господа.

— За Сенат, — отозвались мы с Зуевым.

Чокнулись.

И в этот момент — в кабинете на Мойке, при тиканье каминных часов, при отблесках свечей в гранях бокалов — я понял одну простую вещь.

Дело сделано.

Не до конца, конечно. Завтра ещё голосование по председателю в самом Сенате. Послезавтра — формирование комитетов. Через неделю — первые рабочие заседания, первый бюджет и утверждение правительства. Через год — кто его знает что.

Но главное — сделано.

* * *

Голосование за председателя прошло наутро третьего дня.

Сенаторы, рассевшись по своим местам, выслушали Набокова, который от имени Совета внёс на голосование три кандидатуры: Толстого — председателем, меня и Кони — заместителями. Альтернатив не выдвигали — мы накануне обошли всех ключевых людей, и негласный консенсус был достигнут. Но процедуру пришлось соблюсти как полагается. Тайное голосование, бюллетени, урна, комиссия.

Считали долго и Толстого избрали почти единогласно. Сто девяносто шесть «за» из присутствовавших ста девяносто восьми. Двое — против; кто именно, осталось тайной. Наверняка кто-то из правых консерваторов посчитал его опасным еретиком, и был, в сущности, недалёк от истины.

Меня — сто семьдесят один. Кони — сто восемьдесят четыре. Это было ожидаемо: я для многих сенаторов всё ещё оставался ганфайтером с тёмным прошлым, как бы я ни заработал свой графский титул. Двадцать с лишним голосов «против» — это была, в общем, нормальная цифра. Я бы удивился меньшей.

Набоков объявил результаты. Зал поаплодировал — сдержанно, без восторга, по-сенатски. Толстой встал со своего места, медленно сошёл вниз и занял председательское кресло — высокое, дубовое, с резной спинкой. Я и Кони — два кресла поменьше, по бокам.

Толстой сидел в этом кресле так, будто никогда никаких кресел в его жизни не было — ни этого, ни какого-либо другого. С прямой спиной, чуть наклонив голову, серьёзный, без всякого торжества. Зал смотрел на него — и в этом взгляде была странная смесь почтения и любопытства. Такого председателя