Русская весна - Норман Ричард Спинрад

Юлий натужно усмехнулся.

— Я ведь всегда говорил, я — не настоящий лицемер, — сказал он очень вежливо, и это укололо Соню в сердце. — Я не притворялся, что могу отказаться ради тебя от цели своей жизни.

— Верно, — согласилась Соня, чувствуя, что за это циничное признание она любит его больше, чем в их лучшие дни.

— Это и было истинной целью твоей жизни, Соня, правда? — Тон его стал жестче. — Жить на Западе, иметь кучу валюты, и все дела? Остальное: учеба, дипломатическая служба — затем и затевалось?

— Но не ты, Юлий, — простонала Соня несчастным голосом.

Он внезапно смягчился.

— Конечно нет, Соня. — Он дотронулся до ее щеки. — Мы в некотором смысле родственные души. Если бы пришлось выбирать между идеалом и любовью, я бы тоже выбрал идеал, но это бы не значило, что я тебя разлюбил. Здесь мы понимаем друг друга, и здесь нет ничьей вины, Соня Ивановна.

— Юлий…

— Однако… однако есть и разница. — Он взял вторую бутылку. — Твоя мечта обращена лишь на тебя, а я служу идее. Да, я карьерист и индивидуалист, но я преданный идеалам коммунист — или буду им, когда меня примут в партию.

Он открыл бутылку, наполнил стаканы и жадно ополовинил свой, словно в нем была дешевая водка, а не благородное французское марочное вино.

— Ты заботишься о себе, а я не отделяю свои интересы от блага матушки-России.

— Что хорошо для Юлия Марковского, то хорошо для Советского Союза! — парировала Соня.

— Вот что хорошо для Юлия Марковского: корабль Советского государства вошел в безопасную гавань Объединенной Европы, — патетически объявил он, и Соня не без язвительного удовольствия поняла, что он сильно пьян.

— И молодому дипломату уготована роскошная жизнь, — сказала она.

— Правильно! Новый Советский Человек — не социалистический монах!

— Пью за это! — объявила Соня и выпила.

— И я, — сказал Юлий, наливая себе еще стакан.

— Ты меня ненавидишь, Юлий? — пробормотала Соня. Голова кружилась, и Соня чувствовала, что становится пьяно-сентиментальной.

Юлий через силу пытался сидеть прямо и пристально смотрел на нее налившимися кровью глазами. И несмотря на пьяный туман — или благодаря ему — вдруг все стало понятно.

— Я просто тебя жалею, — ответил Юлий. — Существует часть жизни, которую ты не видишь. Ты слепа. Твои глаза не различают цвета страсти, истинной преданности чему-то большему, чем ты сама, помыслам, без которых… без которых…

— Опять — Юлий Марковский, бескорыстный слуга народа?! Ну давай ссылайся на Ленина, на идеалы социализма! — закричала Соня. Но что-то было непонятное в глазах Юлия, от чего ей захотелось стать еще пьянее. И хотя комната уже начала кружиться, она выпила еще, не отводя, однако, взгляда от его воспаленных глаз.

— А я не собираюсь, — сказал Юлий. — Просто наступило замечательное время, и быть молодым, русским — значит попасть в потрясающее приключение. Наш час пришел, мы выйдем на авансцену, подтолкнем мир и ощутим его движение; мы оседлаем дикого жеребца истории и направим его к великому добру…

— Верно, замечательное время быть молодым, а удивительное приключение — жизнь в Объединенной Европе, Юлий! — воскликнула Соня, пытаясь освободиться от его взгляда, от диких распутинских глаз, уйти от того, что она страшилась постичь и что делало ее чувства ничтожными и глупыми.

— Ты не понимаешь, о чем я говорю, а? — спросил он и, отпустив наконец ее глаза, выпил еще. — У тебя нет чувства судьбы, ни моей, ни своей.

— Не надо меня поучать, — огрызнулась Соня.

— Я и не собираюсь. — Он встал и, пошатываясь, направился к ней.

— Ты совершенно пьян, — сказала Соня.

— Так же, как и ты…

— Я и не отрицаю.

— Ну тогда, — Юлий навалился на нее, одновременно нащупывая ее груди и пуговицы своих брюк, — тогда не будем ныть как незадачливые интеллектуалы, трахнемся хорошенько и без всякого смысла, как честные пьяные крестьяне.

При сложившихся обстоятельствах ничего другого и не оставалось. Они занимались этим долго и без удовольствия, пока наконец не заснули, обнявшись. Соня проснулась утром с ужасной головной болью и мерзким вкусом во рту и поняла, что это конец.

Через три недели она была в Крыму. Перед завтраком купалась в Черном море, до пяти сидела на занятиях, перед ужином — опять купание, а по вечерам, на берегу моря, — любовные игры с кем-нибудь, кого она никогда больше не увидит. Все складывалось отлично: погода была умиротворяющей, еда — первоклассной, секс под открытым небом — бодрящим и целительно безответственным, а учеба, по сравнению с университетской, — совершенно пустячной. Здесь изучали программное обеспечение компьютеров и поверхностно знакомились с настоящим программированием.

Спустя три недели после Крыма началась новая жизнь — в Брюсселе, в собственной квартире, которая была не так уж велика, по местным меркам, но в сравнении с квартирой ее родителей в Ленине казалась огромной. Правда, работа переводчика оказалась нудной скукотищей: день за днем Соня сидела у экрана в большой душегубке. Рядом работали другие переводчики, превращая безграмотный канцелярит компьютера в пристойные французские и английские тексты. Развлечься удавалось лишь тогда, когда компьютер ляпал что-нибудь совершенно несуразное. Что еще хуже — Соне приходилось отбиваться от приставаний своего надзирателя, Григория Панкова, робкого старого козла. Он с унылым постоянством нарывался на унижения, и с этим ничего нельзя было поделать.

Зато не было домашних заданий, «комсомольской работы», никаких волнений из-за черных пометок в характеристике и никаких родителей. Впервые в жизни ее свободное время принадлежало ей самой. Брюссель далеко от Лондона и Парижа, и даже от Амстердама, но на самолете — или, что много дешевле, на сверхскоростном поезде — попасть куда угодно не сложнее, чем в Москве съездить за город. Это и было главным. Соня действительно была в Европе, вся Европа расстилалась перед ней. Об этом она и мечтала — но теперь она поняла, что фантазии у нее было маловато.

Она училась кататься на горных лыжах в Цурматте, а на водных — в Ницце. Она играла в Монако и пускалась в настоящий разгул в Берлине. Она отправлялась на вечеринки в Париж и посещала театры Лондона. Ее мутило на Октоберфесте в Мюнхене, и она ездила смотреть гонки в Ла-Манше и бой быков в Мадриде. Курила гашиш в Амстердаме, пила «ретсину» в Афинах и конечно же побывала в Диснейленде, причем ухитрилась большую часть этого проделать за счет доброхотов, не знающих, куда девать деньги.

Она была молода, привлекательна и щедро дарила себя партнерам по развлечениям. Ей помогала репутация «Красной Угрозы»: свободные молодые еврорусские гарцевали по Объединенной Европе стадом, невинным в своей