На задворках Империи - Мария Самтенко

вроде был адекватным. Так, ворчал иногда про «царское правительство», но с кем не бывает. И дядя тоже вроде не особо замечен в поддержке цареубийц и прочих террористов. Зато теперь ясно, с чего у нас Славик в гербы плюется – от деда, наверно, впитал.

Мда. И я еще мечтала вернуться на военную службу! Пол не тот, дара нет, образования нормального нет, плюс цареубийца в родне!

– Ольга Николаевна, на самом деле это условности, – мягко говорит Степанов. – Поверьте, личная верность важнее, чем репутация предков. Просто доказывать ее становится сложнее, только и всего.

– И что, вы пустили бы меня на императорскую аудиенцию?

– Может быть.

Степанов берет трость с бортика и улыбается. Глаза у него становятся совсем светлыми, прозрачными.

– Знаете, я даже удивился, когда увидел, как вы отчитываете Вячеслава за герб. Не ожидал. А теперь, Ольга Николаевна, спасибо за беседу, вам, наверно, пора идти.

Мы прощаемся у фонтана. Светлость повторяет, что готов вмешаться в историю с Боровицким, если это потребуется, но я отказываюсь. Посмотрим сначала, может, им и сегодняшнего хватило.

– Герасим, идем.

Телохранитель тяжело поднимается со скамейки. Я же подбираю подол платья и сажусь на бортик, в ногах Геркулеса. Щурясь, наблюдаю, как их светлость ковыляет в сторону водолечебницы, опираясь на трость, а Герасим по сложной траектории обходит двух мамочек с колясками, присмотревших его скамейку.

Очередной велосипедист в шлеме мчится по аллее, не снижая скорость. Вот это наглость! В этом парке, кажется, не хватает парочки лежачих полицейских!

Степанов останавливается пропустить его, но велосипедист дергает руль – и снова едет наперерез. Глаз отмечает шлем и платок, закрывающий лицо, и я вскакиваю с криком. Нецензурным, конечно же.

Слишком поздно!

Светлость отшатывается, уклоняясь от столкновения, роняет трость.

Велосипедист бросает ему под ноги что-то маленькое, блестящее металлом – и проезжает мимо, ни на секунду не снизив скорость.

Герасим вопит нецензурно, но он еще слишком далеко, шагах в двадцати. А я уже в трех.

– Бегите, Ольга, – голос светлости, почти шепот.

Степанов смотрит на маленький предмет у ног. Местная самопальная бомба похожа на железный тонометр с проводами. И, кажется, с таймером.

Велосипедист, видимо, ценит свою жизнь. Не ценил бы – бросил гранату.

На таймере шесть секунд.

Молнией мелькает мысль: эпицентр взрыва не будет большим, иначе эта сволочь сама не успела бы убраться подальше. И вокруг люди. Мамочки с детьми.

Пять секунд.

– Бегите!

Степанов знает, что не успеет – слишком близко, да еще и больная нога. Просто смотрит. Глаза прозрачные, как горная вода. Ослепляющая ясность последней секунды.

А я бегу.

Три шага, я подлетаю к бомбе, хватаю ее и швыряю в фонтан. Столб воды поднимается в дальней части. Вспышка огня и света, взрыв звучит как далекий гром. Секунда до страшного удара взрывной волны.

Падаю на Степанова, увлекая его за собой. Господи, помоги спасти хотя бы его.

Помо…

Глава 14

– Восемнадцать.

Хриплый смешок Степанова вырывает меня из забытья. Вздрагиваю, пытаясь понять, что случилось. Все тело болит, а кончики пальцев зудят, словно я рвала крапиву. Нет сил даже открыть глаза.

– Ольга Николаевна… Оленька…

Ощущаю прикосновение чужих пальцев к волосам – легкое, бережное. И понимаю, что лежу головой на плече у светлости. Кажется, это почти объятие. Полоски на его пижаме у меня перед носом, и пахнет кровью.

В тихом голосе Степанова – горечь.

– Все… в порядке… – кое-как выговариваю я.

Так, вроде боль схлынула, слабость постепенно отступает, я понимаю, что могу подняться. Только надо сначала слезть со светлости, а то он сам не встанет. И надеюсь, ему не сильно досталось. А то эти кровавые пятна на пижаме не дают мне покоя.

– Спасибо вам, – тепло и облегчение в его голосе.

Степанов на секунду обнимает меня, прижимая к себе, и отпускает.

Так, все, надо подняться и осмотреться. Сколько прошло со взрыва, пару минут? Кто-то – кажется, Герасим – подхватывает меня, поднимает и ставит на ноги. Удивительно, но я могу стоять и не падать, мешает только текущая из носа кровь. Кажется, она как раз на пижаме у светлости: об этом говорит расположение пятен.

Герасим тем временем склоняется над лежащим Степановым, проверяет, как он. Понимаю, что все в порядке, когда проштрафившийся телохранитель помогает светлости подняться и сует в руки трость.

Вот и ладно, мне так даже спокойнее. Надо только заткнуть нос чем-нибудь. И, наверно, умыться.

Так, а фонтана-то нет! Ни лука, ни Геракла, только разбитая чаша и груда мрамора. Вода бежит по щебенке.

Без долгих раздумий отрываю край подола от платья. Плевать, мне это платье все равно не нравилось. А там, где я надорвала, была зашитая Марфой дыра.

Вокруг тем временем становится людно. Появляются какие-то любопытствующие, приезжает толпа полицейских. За фонтаном в луже крови лежит чье-то тело, и я понимаю, что это труп велосипедиста. Подхожу ближе, чтобы взглянуть: застрелен. Я, конечно, не специалист по баллистике, но очевидно, что стреляли в спину. Вспоминаю, что слышала какой-то похожий звук почти одновременно со взрывом.

Тело лежит почти на прямой линии с лавочкой, где сидел невезучий охранник Герасим. Или везучий, тут как посмотреть: преступник мертв, а Степанов жив. Слышу, как он ковыляет ко мне – эти шаги сложно с чем-то перепутать. И еще трость.

– Ольга Николаевна, я видел, как вы поставили защиту из воды, – быстро говорит Степанов. – Вокруг фонтана. Если бы не это, не знаю, что было бы с нами.

Странно, я действительно вспоминаю что-то подобное. Я ведь успела подумать, что взрывная волна и осколки здесь разнесут. И за секунду до того, как прогремел взрыв, и мы упали на землю, фонтан словно накрыло прозрачной зелено-голубой полусферой.

Но это, наверно, был кто-то другой. Ольга же лишена дара.

– Каким образом, ваша светлость? У меня нет дара, и я не владею магией.

– Теперь, очевидно, владеете.

Глаза светлости прозрачные, как хрусталь, на губах улыбка. Это чуть скрадывает впечатление «маньяк из психушки» от его пыльной окровавленной пижамы, взлохмаченных волос, бледного до синевы лица. Приехал, бедняга, лечиться!

Мелькает мысль, что нужно спросить, что светлость имел в виду, когда сказал «восемнадцать», но он уже отходит – поговорить с кем-то из полицейских. Дать показания. Написать заявление о теракте.

Я залезаю в остатки фонтана в поисках воды. Как же там проверяется дар? С Ольгой чего только не