Серебряный вариант - Александр Иванович Абрамов

буквы. Судя по всему, и кинотеатры, и этот, видимо, самый модный в Городе кафешантан с мопассановским названием «Фоли-Бержер» имели достаточно средств для того, чтобы позволить себе электрическую рекламу. Что показывали в кинотеатрах – немые или звуковые фильмы, – я еще не знал, только позже мне стало известно, что до звукового кино здешний прогресс еще не добрался и маленькие городские киношки обходились Глупышкиным и Верой Холодной на местный лад. По когда-то лесистым, а теперь наголо «обритым» горным склонам, продолжавшим Город, рассыпались в беспорядке улиц и переулков уже не самодельные бревенчатые хижины, а каменные хоромы богачей, окруженные садами. Город, несомненно, разбогател, подравнялся, и удивлявшая прежде в нем «склеенность» американского и французского провинциальных пейзажей стала как-то менее заметной, не бросающейся в глаза.

Отель «Омон» нас встретил бальзаковской старомодностью, характерной для него и пятьдесят лет назад. Те же тяжелые плюшевые портьеры, старинные канделябры, пузатая мебель, которую на Земле увидишь лишь на аукционах или в музеях. Только вместо фотографий Города и афиш, украшавших когда-то стены холла, теперь висели картины. Свечи в канделябрах были прежние – восковые, но люстра уже светила электрическими лампами. Отель, видимо, был настолько преуспевающий, что мог тоже позволить себе и электрическое освещение, и телефон, правда не в комнатах, а только у стойки похожего на директора банка портье.

Сейчас, после недельного бездействия, на которое я был обречен отсутствием Стила, неожиданно уехавшего в Ойлер для встречи с будущими своими избирателями и не успевшего даже познакомить меня с обязанностями советника канцелярии, я уже вжился в тихий отельный быт, привык к некрикливым темным краскам, бесшумной поступи слуг, к угрюмой неразговорчивости коридорных и чинной клубной обстановке бара. Отель наполовину пуст – говорят, из-за летних сенатских каникул, и я часами просиживаю за стойкой бара с единственным собеседником, шестидесятипятилетним барменом, помнившим и отель, и Город такими, какими видел их я пятьдесят лет назад по здешнему времени.

– Да, Город тогда был другим, – приходится кое-что присочинять мне, – еще отец рассказывал. Впрочем, и с моих мальчишеских лет здесь многое изменилось.

– Вы долго здесь не были? – спрашивает бармен.

– Лет десять. Теперь мне уже тридцать. После колледжа ушел в леса. Далеко по северо-востоку бродил.

– Я читал о ваших приключениях в газете. Мистер Мартин писал, тот, что живет в тридцатом номере. Ваш спутник.

– Теперь мы разделились, – говорю я, так как мы условились с Мартином не поддерживать открыто дружеских отношений. – Ведь это не наша газета, Эд.

– Знаю. Но в ней есть что почитать. Вот вы за эти годы многое увидели и узнали.

– А Город увидел и не узнал.

– Народу поменьше. Пятьдесят лет назад до миллиона доходило, а сейчас тысяч семьсот, не больше. Я не считаю пригородов. Там новых заводов понастроили.

– Уходит, значит, народ?

– Молодежь. Вроде вас, когда вы в леса сбежали. И теперь бегут. С луком и стрелами, как и раньше. Не всякий может охотничью двухстволку купить. Да и просто так уходят. С ножом, с лопатой. Земли много – только ищи да налог плати. А уйдешь подальше, так и бесплатно просуществуешь. И существуют. Дичью торгуют, шкурками. А меха нынче в моде.

– Значит, нуждается Город в рабочих руках?

– Держится мастеровщинка. И в мастерских, и на фабриках. Высокая оплата труда. Приходится раскошеливаться, если хочешь рабочих держать.

– А сколько платят? – спрашиваю я, вспоминая о своих пяти франках в день у Фляшона.

– В шахтах больше пятидесяти франков за смену. Только там человека как лимон выжимают. По десять часов в день при двухсменной работе. И на прокатном, и на чугунолитейном, и на машиностроительном – все то же. Только в мастерских малость полегче, зато и плата поменьше. Цеховые старосты регулируют.

– Так ведь и оттуда можно уйти.

– Пожилые и семейные не уходят. Где ни работай – проживешь, не жалуясь.

– А ты оптимист, Эд. Платят хорошо, еще не значит, что жить хорошо.

– Так трудовики говорят, – пожимает плечами Эд.

– Слышал их?

– Я на митинги не хожу.

Информацию бармена я корректирую информацией Мартина. Он уже несколько дней работает в редакции «Брэд энд баттер». Стил, узнав об этом, сначала рассвирепел:

– Прохвост ваш Мартин! Не ожидал…

– Не сердитесь, сенатор. Это в наших же интересах.

– Не понимаю.

– Сейчас поймете. Мердок серьезный противник. Надо проникнуть в его замыслы, в его игру. А игру он ведет крупную, я уже кое-что знаю о ней. Так вот, сенатор, пришлось пожертвовать Мартином, послав его в эту газету. Он многое может услышать и о многом узнать. Теперь у нас свой человек во вражеском лагере.

– Грязное это дело, Ано.

– Не очень чистое, согласен. Но для нас полезное. Даже больше – необходимое…

– А вы не преувеличиваете значение Мердока как политической личности?

– Боюсь, что нет, сенатор. Личность незаурядная. И думаю, очень опасная.

– Возможно, вы правы, Ано. Мартин не протестовал?

– Я убедил его, сенатор. Все в порядке. Можете спокойно ехать в Ойлер.

…Мы встретились с Мартином еще до приезда сенатора. Мартин не один, с ним Луи и Пит, разысканные в общежитии политехнички. Внешне – неброско одетые: не то студенты, не то клерки, встретишь на улице – не оглянешься. И оба сияют – пожалуй, это самое точное определение их душевного состояния.

– Ребята согласны, Юри. Я обещал им по пятнадцать франков в день, в три раза больше, чем у Фляшона. Только работать будут неполный день: они еще учатся.

– Одному из вас придется помогать мне в канцелярии, – говорю я. – Просматривать документы, сенатские протоколы, отчеты, подбирать нужную мне информацию. Какую именно, поясню, когда приступим к делу. Другой будет связан с Мартином. Работа на ногах, с людьми, информаторская, агентурная. Кому что – выбирайте сами.

– Человек я неразговорчивый – предпочту писанину, – высказывается первым Пит.

– А я – «на ногах и с людьми», – тут же вставляет Луи.

Наконец Луи и Пит уходят, получив за неделю вперед, а мы с Мартином остаемся вдвоем.

– Выкладывай, – тороплю я его. – Что узнал?

– Многое. Нет ни кризисов, ни экономических спадов, ни биржевой паники. Даже безработицы нет. Без работы только инвалиды и нищие-профессионалы, которых, кстати, ловят и ссылают на рудники.

– Знаю.

– Зато пособия инвалидам труда ничтожны, а семьям погибших на работе