Имперский повар 6 - Вадим Фарг

— Спасибо. Я перезвоню после эфира.

Я нажал отбой. Руки немного дрожали. Странно. Я готовил для князей и бандитов, но перед судом собственной сестры и команды волновался больше. Потому что они не соврут.

* * *

Здание Имперского банка менялось на глазах. Леса оплели фасад, внутри исчезли лишние перегородки, открывая тот самый объём и воздух, который я хотел видеть.

Посреди зала, среди гор битого кирпича, стоял Кузьмич. Он больше не выглядел как ленивый кот. Теперь это был полевой командир. Каска набекрень, в руках рулетка, голос сорван.

— Андрюха, мать твою за ногу! — орал он куда-то вверх. — Уровень держи! Криво положишь — сам грызть будешь!

Заметив меня, он подтянулся и даже изобразил что-то вроде приветствия.

— А, барин! Пришли проверить, не съел ли я кирпичи?

— Пришёл послушать, как дышит пациент, — ответил я, перешагивая через мешок со штукатуркой. — Ну, как лёгкие?

Кузьмич расплылся в довольной, щербатой улыбке. Он жестом пригласил меня к стене, где раньше был замурованный канал. Теперь там зияло аккуратное отверстие, из которого торчала новая оцинкованная труба.

— Зверь, а не тяга! — с гордостью сообщил прораб. — Мы туда окурок бросили для теста — так его выплюнуло на крышу, как из пушки. И гудит ровно, мощно.

Я подошёл ближе и поднёс руку к трубе. Поток воздуха ощущался физически. Ровный и сильный. Старая банковская система, рассчитанная на то, чтобы выкачивать дым при пожаре, теперь будет выкачивать ароматы моей кухни.

— Отлично, — кивнул я. — Кухня— это сердце ресторана, Кузьмич. А вентиляция — это лёгкие. Если лёгкие не работают, сердце остановится. Мы задышали.

— Задышали, — согласился он. — Трубы в подвале поменяли, воду дали. Завтра плитку начнём класть. Успеем к двадцать пятому, барин. Зуб даю.

Чёрт, подвал… надо бы разобраться с отцовскими тайнами.

— Зубы побереги, тебе ими ещё мой «воспитательный суп» есть, если напортачишь, — усмехнулся я. — Но пока — молодец. Премию выпишу.

Я прошёлся по залу, уже мысленно расставляя столы и оборудование. Здесь — остров, здесь — зона раздачи, там — камера вызревания. Всё складывалось. Картинка в голове обретала плоть.

* * *

Я вышел с территории стройки и с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Отряхнул пальто, хотя это было почти бесполезно. Строительная пыль — штука въедливая, она словно маркирует тебя: «Смотрите, этот парень что-то ломает».

Улица была оживлённой и дорогой. Витрины бутиков сияли, манекены в модных нарядах надменно смотрели на прохожих, а из приоткрытых дверей ресторанов доносился звон бокалов. Мой взгляд упал на соседнюю дверь. Вывеска из тёмного благородного дерева, золотые буквы, строгий, но изящный шрифт: «Fon Adler. Parfumeur».

Я вспомнил наше знакомство пару дней назад. Барон оказался мужчиной старой закалки, немного чопорным, но вполне адекватным. С таким соседом лучше дружить, чем воевать, особенно учитывая специфику моего будущего заведения.

Я уверенно толкнул тяжёлую дверь лавки.

Колокольчик над головой мелодично звякнул. В нос сразу ударил сложный, многослойный аромат. Это был не навязчивый запах дешёвой парфюмерии, от которой начинают слезиться глаза и першит в горле. Нет, здесь пахло большими деньгами, спокойствием и безупречным вкусом.

За прилавком стоял сам хозяин. Идеальная осанка, седые волосы, уложенные волосок к волоску, и неизменный монокль на цепочке. Барон фон Адлер выглядел так, словно сошёл со старинной гравюры девятнадцатого века. Он протирал бархатной тряпочкой какой-то крошечный флакон и, увидев меня, лишь слегка приподнял бровь.

— А, господин Белославов, — произнёс он сухим, шелестящим голосом. — Рад видеть. Надеюсь, вы зашли сообщить, что война с перегородками окончена? Мои флаконы сегодня дважды пытались совершить побег с полок от вашей вибрации.

Он говорил без злобы, скорее с лёгкой усталостью человека, который ценит тишину превыше всего.

— Добрый вечер, барон, — я улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбно, несмотря на свой пыльный вид. — Прошу прощения за шум. Но самое страшное уже позади, честное слово. Дальше будет тише.

Барон аккуратно поставил флакон на полку и опёрся руками о прилавок.

— Тише — это хорошо, Игорь. Тишину я люблю. Но меня всё ещё беспокоит другой вопрос, который мы обсуждали при первой встрече. Запахи.

Он выразительно повёл носом.

— Я чувствую запах штукатурки и пыли. Это я могу пережить, это временно. Но кухня… Жир, гарь, жареный лук. Мои клиенты приходят сюда за тонкими материями, за мечтой, заключённой в стекло. А не за запахом пригоревших котлет, уж простите мне мою прямоту.

Я подошёл ближе, стараясь не нарушать его личное пространство, но достаточно близко, чтобы разговор стал доверительным.

— Барон, я же обещал вам. У меня уже заказана лучшая вентиляционная система в городе. Инженеры клянутся, что она способна вытянуть дым даже из преисподней. Никакой гари на улице не будет.

Фон Адлер скептически хмыкнул, поправляя монокль.

— Техника имеет свойство ломаться, мой юный друг. А лук имеет свойство пахнуть. Знаете, я ведь не против еды. Но кулинария — это ремесло грубое, приземлённое. А парфюмерия — это искусство.

Я покачал головой.

— Вот тут вы ошибаетесь. Кулинария — это та же парфюмерия, только наши духи можно съесть.

Барон посмотрел на меня с интересом, в его глазах блеснула искорка любопытства.

— Смелое заявление. Вы сравниваете создание аромата с жаркой мяса?

— А разве есть разница? — я обвёл рукой полки с рядами разноцветных склянок. — Смотрите, вы ведь работаете с нотами. У вас есть база, тяжёлая и стойкая. У меня это хлеб, корнеплоды, бульон. У вас есть ноты сердца, которые раскрываются не сразу. У меня это мясо, томлёные овощи. И есть верхние ноты, лёгкие и летучие. Цитрус, свежая зелень, специи.

Я увлёкся. Мне нравилось говорить об этом, нравилось находить точки соприкосновения там, где их, казалось бы, нет.

— Я строю композицию на тарелке точно так же, как вы строите её во флаконе, барон. Баланс кислого и сладкого, пряного и пресного. Запах свежего хлеба по утрам с лёгким шлейфом ванили и корицы… Поверьте, это не отпугнёт ваших клиентов. Наоборот, человек, который сыт и доволен, охотнее тратит деньги на красоту. Сытый желудок делает сердце добрее, а нос — восприимчивее.

Старик задумался. Он посмотрел на меня уже не как на шумного соседа-строителя, а как на коллегу. Видимо, мои слова задели нужную струну в его душе.

— Композицию… — задумчиво повторил он, пробуя слово на вкус. — Любопытно. Вы рассуждаете не как повар из трактира. Но чеснок… чеснок — это всё равно вульгарно.

— Чеснок — это страсть, барон! — парировал я с улыбкой. — Если с ним не переборщить, конечно. Как и с мускусом. Капля даёт глубину, а ведро превратит духи в отраву.

Фон Адлер