Знахарь IV - Павел Шимуро

стене. Митт шёл сам, опираясь на руку Дагона, но шёл, переставляя ноги, и в левой руке держал кружку с водой, из которой пил мелкими глотками. Его лицо было бледным, осунувшимся, но живым, и те самые пальцы, которые четыре дня назад были чёрными, как уголь, сейчас были розовыми, с синеватым оттенком на ногтях, как у человека, который отморозил руки и отогрел их у печки.

— Четыре дня назад этот мальчик был в терминальной стадии Кровяного Мора, — сказал я. — Тромбоз дистальных фаланг, отёк лёгких, потеря сознания. Я применил протокол из трёх компонентов. Первый — гирудин, антикоагулянт из пиявочного секрета. Второй — грибной бульон, примитивный антибиотик из культуры плесени. Третий — серебряный экстракт, иммуностимулятор из травы, растущей над больными Жилами.

Серен смотрела на Митта через щель. Потом перевела взгляд на привязанных проводников, видных за навесами. Три тела в ряд, три пары чёрных глаз, смотрящих в небо, три грудные клетки, поднимающиеся и опускающиеся в одном ритме.

Потом посмотрела на меня.

— Мальчик жив, — сказала она. — Три существа привязаны к столбу. Восемь деревень между Мшистой Развилкой и Корневым Изломом мертвы. Мы прошли по Южной Тропе четыре дня. Ни одного живого поселения. Ни одного.

Она повернулась к Аскеру.

— Каменный Узел закрыл спуск. Мы — последний патруль. После нас канаты поднимут, прорехи в Кроне заделают смолой. Все деревни в радиусе шести дней пути — карантинная зона. Решение Совета Пяти.

Аскер не пошевелился. Его лицо было каменным, но я видел, как побелели костяшки его пальцев, сцепленных за спиной.

— Ни поставок, ни эвакуации, — продолжила Серен, и в её голосе не было ни извинения, ни сочувствия, только ровная интонация человека, зачитывающего приговор, который подписан не им. — Караван Руфина мы нашли на третий день — пустые телеги, чёрные следы на досках, ни одного тела. Мор пришёл раньше, чем рассчитали. Сверху видно, лекарь: лес кровоточит. На двадцать километров к востоку кроны бурые, листва сохнет, птицы молчат. Такого не было четырнадцать лет.

Она надела маску. Жест, который мог означать и конец разговора, и защиту, и привычку, выработанную за дни в заражённой зоне.

— Серен, — сказал я, и она остановилась, уже повернувшись к своим. — А если я покажу, что Мор лечится?

Она обернулась. Маска скрывала рот и подбородок, но глаза видны, и в них не было насмешки, только терпение, которое бывает у людей, привыкших выслушивать обречённых.

— Мальчик, — сказала она, кивнув на Митта. — Один мальчик. Сколько ему до полного выздоровления?

— Неделя. Может, десять дней.

— Может. — Она произнесла это слово так, как произносят диагноз, который не хотят озвучивать. — Сколько доз твоего лекарства хватит на шестнадцать средних?

Я промолчал, потому что она знала ответ. Она задала вопрос не для информации, а для того, чтобы я услышал собственное молчание.

— Мор убил восемь деревень за две недели, — продолжила она. — Это тысяча человек, лекарь. Тысяча людей, которые тоже верили, что кто-нибудь придёт и спасёт. Я видела их дома — двери открыты, очаги холодные, миски на столах. Они не убегали. Они ждали, и Мор пришёл раньше.

Она замолчала. Потом стянула маску, и это было то ли жестом доверия, то ли прощанием, а может, она просто устала дышать через ткань.

— Руфин был хорошим человеком, — сказала она. — Ему нравился твой настой. Говорил, что он лучший из тех, что пробовал за двадцать лет на Южной Тропе.

Она повернулась и пошла к своим, не оглядываясь.

У канатов её ждали двенадцать бойцов — молчаливых, собранных, готовых к подъёму. Один из них — молодой, с рыжей бородой, посмотрел на частокол, на навесы за стеной, на привязанных проводников, и на его лице мелькнуло выражение, которое я запомнил — оно означает, что здесь больше нет ничего.

Серен взялась за канат. Ноги на узле, руки на плетёном волокне, и тело её взлетело вверх с лёгкостью, которая стоила третьего Круга. За ней второй, третий, и они скользили по канатам, как скользят капли дождя по стволу, вверх, в зелёную тьму между ветвями, где люди строили города, прокладывали пути и проводили черту между теми, кого стоит спасать, и теми, кого дешевле списать.

Через минуту прорехи в зелёном потолке начали закрываться. Канаты поднялись, втянутые наверх, и кто-то, невидимый в переплетении ветвей, замазывал отверстия смолой — густой, тёмной, блестящей, и каждый мазок был как стежок шва, затягивающего рану, после которого две стороны плоти перестают видеть друг друга.

Аскер стоял рядом со мной и молчал.

— Я знал, — сказал он наконец, и голос его был ровным, — Четырнадцать лет назад было так же — пришли, посчитали, ушли. Только тогда нас было меньше, и Мор прошёл стороной. Старик Наро держал ворота один, и они решили, что деревня справится. Списали бы и тогда, ежели бы на одну смерть больше случилось.

Я посмотрел вверх. Зелёный потолок смыкался, плотный, непроницаемый, как крышка гроба, на которой кто-то аккуратно замазал последнюю щель.

— Кирена! — рявкнул Аскер через двор.

Она появилась из-за угла амбара с топором на плече.

— Слышала, — сказала она, и это «слышала» содержало всё, что нужно знать о её отношении к Стражам Путей, к Совету Пяти и к людям, которые поднимают канаты, когда внизу умирают другие люди.

— Южную стену заколоти, — продолжил Аскер. — Ту щель, через которую Элис пролезла. Гвоздями, клиньями — чем хочешь, но чтобы мышь не пролезла.

— Сделаю.

Она ушла, и стук её топора раздался через минуту.

Тарек сплюнул в пыль и пошёл к вышке, на ходу натягивая тетиву. Горт стоял посреди двора, задрав голову, и смотрел на зелёный потолок, за которым жили люди, которым было всё равно, и его лицо стало другим: не детским, не мальчишеским, а каким-то высохшим, как сохнет глина на черепке, когда из неё уходит влага.

— Горт, — позвал я.

Он опустил голову и посмотрел на меня.

— Пиявки ждут.

Он кивнул и пошёл к дому, и его шаги были тяжелее, чем обычно.

…

Ночь пришла быстро.

Я сидел у южной стены спиной к свежезаколоченным брёвнам, от которых пахло свежей щепой и злостью Кирены. Ладонь в привычной лунке на корне, пальцы нащупали знакомый рисунок коры, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился на четвёртом вдохе — быстрее, чем когда-либо за последние недели.

Тело гудело от