Император Пограничья 21 - Евгений И. Астахов

петлями, и его глаза были моими глазами. Сверху крепость выглядела тёмным прямоугольником с огоньками на стенах, двигавшимися по предсказуемым маршрутам. Дозорные ходили посменно, как и днём, и я насчитал четырнадцать фигур на северо-западном участке, шестнадцать на северо-восточном и двадцать две на южном, обращённом к главным воротам. Маршал распределил людей грамотно, усилив наиболее вероятные направления атаки,

Однако среди всех участков только северо-западный угол привлекал моё внимание. Та самая зона, где рунные контуры едва теплились во время моих дневных переговоров с фон Ланцбергом. Та самая зона, где Лихачёва пыталась проникнуть через тени и была обнаружена.

Воинская связь накрыла меня привычным фоном, подобным гулу тысяч голосов, слившихся в единое дыхание. Армия была развёрнута по позициям, каждое подразделение на своём месте, и я ощущал их состояние так, как чувствуют собственные конечности. Белорусы Данилы фонили нетерпеливой злостью, горячей и плотной, как жар от раскалённого металла. Эти люди ждали этой ночи десятилетиями, и ожидание довело их нерв до состояния натянутой тетивы.

Гвардейцы давали иной рисунок: холодная, собранная готовность, приправленная горечью недавних потерь у монастыря. Они не рвались вперёд, они ждали приказа, и в этом ожидании была дисциплина, выкованная месяцами совместных тренировок и боёв. Среди ровного фона подразделения я различал одну точку, горевшую чуть ярче и жёстче остальных. Стянутый в узел сгусток напряжения, который человек удерживал внутри усилием воли. Я знал, что это Федот. Ещё вечером, когда командир гвардии проверял посты в одиночку, отделившись от своих десятков, я уловил через связь то же самое: учащённый пульс, жар в груди, закаменевшие мышцы шеи. Что-то грызло его изнутри, и я не знал что. Связь передавала эмоции, а не мысли. Впрочем, на его работе это не сказывалось.

Артиллеристы Грановского ощущались ровным напряжением, сосредоточенным и деловитым, без лишних эмоций. Люди у орудий знали своё дело.

Живая картография развернулась передо мной на плоском камне у ног: трёхмерный макет Бастиона и прилегающей местности, обновлявшийся в реальном времени. Крохотные точки дозорных перемещались по миниатюрным стенам, мерцали контуры рунной защиты, и я видел то, что невозможно было рассмотреть невооружённым глазом с любого расстояния. Грановский, получивший свой собственный доступ к аналогичному терминалу, корректировал прицел с дальней артиллерийской позиции, расположенной в четырёх километрах к северу. Одиннадцать гаубиц, выстроенных в линию за складкой местности, были готовы к залпу.

Я проверил время. Два часа ночи.

— Вячеслав, начинай, — передал я через амулет.

Прошло несколько секунд, и ночь раскололась.

Одиннадцать стволов рявкнули почти одновременно, и звук ударил в уши тяжёлой волной, прокатившейся по равнине. Далёкие вспышки озарили горизонт за спиной, и я переключился на Скальда, чтобы видеть попадания сверху.

Снаряды прочертили дуги в ночном небе и обрушились на северо-западный участок стены. Каждый из них вспыхнул на подлёте, расплескавшись голубоватыми разводами по невидимой поверхности защитных чар. Рунные контуры, вплавленные в бетон, засияли ярче, принимая удар и рассеивая кинетическую энергию. Ни один снаряд не достиг стены. Защита держала.

Я ожидал этого. Минский Бастион представлял собой задачу принципиально иного порядка, чем всё, с чем мне приходилось иметь дело прежде. В Смолевичской крепости я продавливал коллективный магический барьер живых магов. Пятьсот с лишним рыцарей, сцепивших свои дары в единый щит, были мощной преградой, но конечной. Каждый залп истощал их резервы, и рано или поздно щит проседал. Маги уставали, теряли концентрацию, перераспределяли силы, создавая бреши. Для сравнения, во время захвата Мурома мне пришлось иметь дело с древними зачарованиями стен, вплетёнными в каменную кладку столетия назад. Там защита была пассивной, мёртвой в том смысле, что за ней не стояла живая воля, и её можно было перемолоть грубой энергией, пусть и ценой времени.

Здесь работали три слоя в связке. Первый составляли зачарования самих стен: руны, вплетённые в конструкцию бетона при строительстве, аналогичные муромским, только выполненные куда совершеннее. Древние мастера, строившие Бастион, знали своё ремесло. Второй слой обеспечивали артефактные накопители на основе Эссенции, размещённые внутри крепости. Они непрерывно подпитывали рунные контуры стен дополнительной энергией, компенсируя естественное затухание и многократно усиливая защитные свойства. Этого в Муроме не имелось: там стены полагались исключительно на собственные древние зачарования. Здесь же накопители работали как сердце, непрерывно гонявшее магическую энергию по рунным артериям. Третий слой формировали живые маги гарнизона, шестьсот рыцарей и послушников, способных в любой момент поддержать защиту собственным даром, залатать брешь, усилить ослабевший участок.

И все три слоя превращали Бастион в задачу, которую невозможно было решить одной лишь артиллерией за ограниченное время.

Имелось, впрочем, обстоятельство, делавшее штурм возможным. Орден отрицал технологии. Это означало, что за тридцатиметровыми стенами не стояло ни турелей с автоматическим наведением, ни зенитных установок. Контрбатарейный огонь рыцари вести не могли: у них не было артиллерии, а магические удары на дистанцию в четыре километра требовали Грандмагистра, которого в гарнизоне не нашлось.

Рыцари помельче наверняка скрежетали зубами на стенах, глядя в темноту и зная, что где-то там стоит вражеская пехота, которую можно было бы накрыть боевыми заклинаниями. Моя армия стояла в полутора километрах, и эта дистанция была выбрана не случайно. Гарнизон мог сколько угодно копить злость за зубцами, однако до тех пор, пока я не отдам приказ на сближение, шестьсот магов за стенами оставались зрителями собственного расстрела.

Второй залп лёг точнее первого. Грановский скорректировал рассеивание, сузив эллипс попаданий, и все одиннадцать снарядов ударили в один и тот же участок северо-западной стены, приходившийся на стык двух рунных секций. Через Скальда я наблюдал, как голубоватое свечение защиты вспыхнуло ярче, принимая сосредоточенный удар. Внутренним зрением я видел то, чего не мог увидеть обычный солдат моей армии: потоки энергии, текущие по рунным контурам, и артефактные накопители глубоко внутри Бастиона, перебрасывавшие подпитку к участку обстрела. Энергия, предназначавшаяся соседним секторам, перетекала к северо-западному углу, как кровь, хлынувшая к ране. Восточный участок стены слегка потускнел. Южный просел менее заметно. Северо-западный сектор, получавший меньше подпитки, проседал быстрее остальных.

Третий залп. Пауза. Я позволял стволам остыть, не торопя артиллеристов и не требуя максимальной скорострельности. Спешить было некуда. Ночь длинная, боеприпасов достаточно, а орудие выходит из строя от перегретого ствола куда вернее, чем от вражеского снаряда. Каждую серию из трёх-четырёх залпов я отслеживал лично: куда лёг снаряд, как отреагировали чары, где просели контуры, в каком направлении перетекла подпитка накопителей. Грановский корректировал самостоятельно, и я лишь изредка поправлял его, когда замечал во внутреннем зрении детали, недоступные его экземпляру макета Живой картографии.

Гаубицы рявкнули снова. Голубоватые вспышки на стене стали чуть тусклее, чем