Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

— Я пойду, — тихо произнес я, глядя на друзей. — Не делайте глупостей.

Конвоиры подошли вплотную. Один по-хозяйски рванул меня за плечо, другой вцепился в локоть.

— Пошел!

Меня выволокли из мастерской. Коридор проплыл мимо: застывший в ужасе Прошка; раздавленный, впервые потерявший лицо Юсупов; яростный и сломленный Толстой.

На крыльце ударил в глаза слепящий свет восходящего солнца.

Передо мной черная карета и решетки на окнах.

Распахнутая дверца зияла темным провалом, словно пасть могилы.

— Внутрь!

Меня втолкнули. Я умостился на жесткую скамью. Следом уселся офицер и дверь захлопнулась.

Глава 6

Окованные железом колеса арестантской кареты методично пересчитывали каждый стык мощеного тракта. Местная подвеска, бесконечно далекая от юсуповского комфорта, превращала любой ухаб в удар дубинкой по почкам — тело истязали авансом, не дожидаясь официального допроса. Спертый воздух камеры на колесах пропитался пылью, махоркой, которой дымили конвоиры на козлах.

На узкой скамье напротив, устроился офицер. Треуголка покоилась на его коленях, а взгляд выражал брезгливость и скуку. На боевого командира он не тянул — типичный чиновник в мундире, исполнительный винтик машины.

Тишина раздражала, порождая чудовищные догадки. Неизвестность страшнее эшафота.

— Куда везете? — не удержался я от вопроса.

Офицер лениво скосил глаза.

— Москва. Дом генерал-губернатора. Там разберутся.

— В чем именно? — я подался вперед. — В чем суть обвинений? Я честный мастер, поставщик Двора…

— Оставьте, — скучающий тон оборвал мою тираду. — Ваша «честность» обесценилась. Вам вменяют преступное легкомыслие. И создание орудия для убийства.

— Орудия? — лоб прорезала морщина. — Я ювелир. Мой профиль — украшения.

— И механизмы, — в голосе конвоира прорезалась сталь. — Адские повозки, калечащие людей.

Вот оно что. Машины. Тверь.

— Что произошло? — вопрос сам сорвался с губ. — Кулибин?

Собеседник отвернулся к окну, где в серых сумерках мелькали стволы деревьев.

— Ваш механик отрапортовал о готовности этой… телеги. Первый образец.

— Он спешил… — в памяти всплыло восторженное, полное клякс письмо старика. — Пытался уложиться в срок.

— Уложился, — горькая усмешка исказила лицо офицера. — Прямиком на тот свет.

Внутри все похолодело.

— Погиб?

— Пока дышит. Врачи, впрочем, надежд не питают. Лежит в лазарете, не приходя в сознание. Старый дурак. Куда лез?

Мозг, включившись на полную мощность, начал лихорадочно сопоставлять факты. Кулибин попал в аварию? Допустим. Доклад ушел наверх. Кому? Разумеется, ей.

— Екатерина Павловна… — выдохнул я.

Офицер дернулся. Взгляд стал колючим.

— Примчалась по первому известию, как узнала о готовности телеги. Потребовала выезд.

Так. Значит, все было немного по другому. Кулибин доложил о готовности и Катишь прибыла на смотр. Или на испытания? Глаза закрылись сами собой. Воображение рисовало картину: горящий взор, нетерпение, жажда скорости. «Я хочу править будущим!». Ждать испытаний? Слишком скучно для той, кто привык брать власть силой.

— Они поехали? Кулибин за рулем?

— Выехали за ворота. На тракт. Свидетели крестятся: неслась эта колымага подобно пушечному ядру. Пыль столбом, грохот на версту.

Да уж, ожидаемо. Она безумна, жажда скорости вскружила ей голову.

— И?

— На повороте у Черного ручья… — кадык офицера дернулся. — Телегу повело. Кувырок. Два оборота — и в овраг.

Картина встала перед глазами. Визг металла, инерция, удар. Тяжелая конструкция, превратившаяся в пресс, сминающий живую плоть. «Зверь» попробовал крови.

— Княжна? — шепотом спросил я.

Тяжелый взгляд пригвоздил меня к спинке сиденья.

— Жива. Бог миловал. Однако… — он запнулся, подыскивая эвфемизм, но выбрал правду. — Сильно пострадала. Ушибы. И лицо…

К горлу подступил ком тошноты.

— Лицо?

— Посечено. Лекари шьют, делают возможное, но шрамы… шрамы останутся.

Екатерина Павловна. Первая красавица Европы. Женщина, для которой внешность была оружием мощнее артиллерии. Изуродована и искалечена.

Это конец. Полный, безоговорочный крах.

— Теперь картина ясна? — голос офицера выдернул из того ужаса, что я себе представил. — Вы, мастер Саламандра, творец чудес, породили монстра. Формально правил старик, но создатель — вы. Император так считает.

Он снова отвернулся к окну.

— Государь в бешенстве. У Марии Федоровны, говорят, случился удар после доклада. Вы больше не фаворит — государственный преступник.

Оглушенный, я смотрел в одну точку. Хаотичные фрагменты сложились в цельную картину.

Карточный домик сложился, погребя под обломками завод, полигон, планы на будущее. Жизнь Кулибина. Красоту Екатерины.

— Кто ведет это дело? — вопрос прозвучал сухо, по-деловому, что явно удивило собеседника. От раздавленного арестанта ждали мольбы, а не уточнения процедур.

— Какая разница? — буркнул он. — Создана особая комиссия. Впрочем, ордер на арест подписан лично…

Договаривать не пришлось. Император. Александр, с детским восторгом мечтавший «покатать», жаждал крови того, кто изувечил его сестру.

Карета сбавила ход. Грохот колес изменился, став звонче — мы выехали на брусчатку. Сквозь щели шторок пробился тусклый свет газовых фонарей.

Москва.

Взгляд упал на руки. Скоро на них будут кандалы, которые станут единственными украшениями, положенные мне теперь по статусу. Вместо трости с саламандрой, что осталась в Архангельском, у меня будут кандалы.

Откинувшись на жесткую спинку, я закрыл глаза. Впереди — допрос, подвалы, неизвестность. Страшнее, однако, было другое. Осознание необратимости. Шрамы княжны не заполируешь пастой ГОИ. А Кулибина, коли тот жив, не поднимешь заменой пружины.

Послышался колокольный звон. Нос учуял запах гари. Трясло немилосердно. Тюремная карета — транспорт, где комфорт пассажира находится в самом низу списка приоритетов, где-то между цветом занавесок и качеством овса для лошадей.

В щель между рассохшимися досками шторки просачивался мутный свет. Мы въехали в черту города.

Напротив меня офицер, чье имя я так и не удосужился узнать, дремал, надвинув треуголку на нос. Ему было все равно. Для него я — очередной пакет с сургучной печатью, который нужно доставить из точки А в точку Б, получить расписку и забыть. А вот для меня этот маршрут выглядел дорогой в один конец.

Мы свернули. Судя по звуку, брусчатка стала ровнее.

Экипаж замедлил ход. Сквозь щель я разглядел массивные колонны и ярко освещенный подъезд. Дом генерал-губернатора? Наверное. Дворец, ставший центром власти в городе. Дело настолько громкое, что меня не решились бросить в общий каземат. Высокая честь. Да уж, Толя, попал так попал.

Карета встала. Дверь распахнулась, впуская сырой московский воздух.

— На выход, — буркнул конвоир, появляясь в проеме.

Вылезать пришлось неуклюже, едва не падая. Без трости я чувствовал себя крабом без панциря. Офицер, проснувшись, вышел следом, брезгливо оправил мундир и кивнул солдатам. Меня подхватили под локти. Не помогли — поволокли.

Мы миновали парадный вход, свернули в боковую дверь, предназначенную, видимо, для челяди и просителей низшего ранга. Коридоры здесь пахли щами и старой половой тряпкой. Лабиринт переходов, лестница вниз. С каждым шагом потолки становились