Подснежники - Юрий Лермонтович Шиляев

— Фонвизин?.. — прошептал, не веря своим ушам.

— Нет, патриций Костян, нет не он. Ломоносов. Михаил Васильевич. С Германии сбежал, фемина, на которой его хотели заставить жениться, была… — он помолчал. — Я бы даже от такой сейчас не отказался, — вздохнул и такими печальными, почти собачьими глазами посмотрел в сторону старшей медсестры. — Но патрицианка Лукреция оказалась холодной и недоступной.

— Слышь, батя, тебе бы книжки писать, в натуре, — хохотнул Паша и задал вопрос, который поставил в тупик и меня, и Цезаря:

— Патриций по фене как будет?..

Я задумался, вспоминая фильмы о девяностых. Но помог, как ни странно, тот Сталин, который настоящий. Рабочий повернулся к нам и так спокойно объяснил:

— Патриций — это немного не вор в законе. Чють-чють не хватает. Мало дали или статья не та. А так на смотрящего вполне хватит.

Все Сталины замолчали, уставившись на Сталина-рабочего.

— И щто? Я на каторге с политическими сидел. Со Свердловым в одной хате, — снизошел до объяснения Иосиф Виссарионович. — А на каторге один язык для всех — и для блатных, и для политических. Как бы мы блатным политэкономию и Капитал читали? Приходилось переводить. На… — он улыбнулся, — общегражданский.

— Слушайте, если Ломоносов бежал из Германии, то как он оказался на Алтае? — не унимался я.

— Так же, как эти, — и Цезарь показал вилкой в сторону Наполеонов. — Вместе с лошадьми.

— Вот теперь типа понятно, в натуре. Не, батя, ты прав — лошадей надо в стойло ставить, — умно наморщив лоб, изрек Паша.

Я только вздохнул и решил проигнорировать вопросительный взгляд Цезаря. Завоеватель мира уже прекрасно понял, что Пашины звуки, даже если они построились нечаянно в известный Цезарю звуковой ряд, означают что-то совершенно другое.

— Товарищ Сталин, — обратился я к рабочему-Сталину, — у вас в компании Ломоносов, а вы ученых не можете найти.

— Который из?.. — и Сталин показал трубкой на колоритную компанию за своим столом. — Товарищь Жюков, непорядок! Ви мне доложили, что товарищ Менделеев в карцере? И разве он физик-ядерщик и разбирается в современной электронике? Ви таблицу Менделеева вь щколе учили?

— Я перепутал, прошу прощения, — Жуков вздохнул и на двойников Сталина глянул почти с ненавистью.

А Сталин-рабочий, напротив, все так же смотрел на свою «группу поддержки» с удовольствием, даже любуясь.

Я понизил голос, склонившись к Паше Молотку:

— Барбос, снотворное удалось подрезать? — спросил его, мысленно чертыхнувшись: как потом этот блатной мусор из речи убирать буду?

Воистину, с кем поведешься…

— Огорчаешь, — нахмурился Паша. — По карманам у себя пошарь.

Я сунул руку в карман рубахи и почувствовал, как брови мои поползли вверх и юркнули куда-то к волосам. В кармане у меня лежал мой сотовый и зарядное устройство. Родное.

Паша Молоток понял меня без слов. Ответил, как всегда, в своей манере — лаконично:

— На склад попал…

В другом кармане я обнаружил два блистера с таблетками, уже начатые, но это ничего, это гарантированно нормальное лекарство.

— На всякий случай два взял, — пояснил новый русский, — вдруг еще кому тишина понадобится. Хотя я так могу, — и он покачал кулаком, до которого не то что молотку, кувалде было далеко.

Но здесь в разговор вступил стратег:

— Не советую. Долго. Хотя надежно. Но, квириты, ночь имеет свойство быстро кончаться.

Паша опустил кулак и размял пальцы, с таким хрустом, что кто-то, кто хотел выйти из столовой, заскочил назад и захлопнул плотно двери.

— Давай, братан. Продолжай, — Паша попытался сделать серьезное лицо. -Сорян, типа ржу сегодня весь день.

— Ты там никакими, — я пошуршал блистерами в кармане, — не закинулся?

— Не, я в завязке, — сообщил Паша. — Спортсмен. Разрядник. У меня режим, — и он встал в боксерскую стойку.

— Квириты, я понял! Квирит Молоток — гладиатор! — обрадовался Цезарь, а я едва не взвыл: заткнутся они когда-нибудь?

— Ага, точняк, Спартак — чемпион, в натуре, — опять заржал Паша.

Мысленно сосчитал до десяти, взял себя в руки и продолжил:

— Майор Сорока… он в отличии других чекистов, очень любвеобильный товарищ, — сообщил я сополатникам… или, правильнее, сокамерникам?

— Я еще в магазине заметил, как он продавщицей Валей переглядывается. А здесь утром видел, как Сорока в лифте старшую медсестру зажимал…

— Может, она его?.. — усомнился Цезарь, а новый русский опять заржал.

Паша вообще был смешливым человеком. Смеялся он громко, и смех действительно напоминал ржание коня.

— Ладно, пацаны, погребли в больничку, в палате побазарим, — качок встал, собрал недоеденную курицу в пластиковые контейнеры — явно из моего времени, вытащил кармана пакет-майку с логотипом сети «Пятерочка» и первым покинул столовую.

Я услышал, как старшая медсестра прошипела ему вслед:

— Связываться с тобой не хочется, отморозок…

Один из Сталиных, услышав это, крикнул:

— Глохни, гнида!

О, этот из нашей палаты, подумал я и отчего-то разулыбался.

Тинку снова обнаружили на подоконнике. Она была в свежем макияже, только вместо паука на щеке был нарисован череп с перекрещенными костями под ним.

— Голда! — обрадовался Паша Молоток. — Ты прям клевая телка, на пиратский флаг похожа.

— Откомплиментил, блин, — фыркнула девочка и тут же вернула Паше «комплимент»:

— Флаг у тебя в кармане. Красный. Кружевной. Только в столовой махать им не советую, мужики не поймут. Если только Валя Козлик, — и с визгом кинулась по коридору, когда Барбос в шутку попытался ее поймать.

— Так тихо все, — потребовал я. — Первый вопрос: почему Княжна с Имератрицей из палаты не выходят?

— Они передрались из-за майора Сороки, — сообщила Тинка-Золотинка, вернувшись к нам. — Слушайте, а может, он тоже попаданец? Ну анекдоты же есть про поручика Ржевского?

— Тинка, ты б не каркала. В этом паноптикуме еще этого хулигана не хватало, — заржал Паша Барбос.

— Вы можете заткнуться, все?! — я начинал закипать.

Мне просто хотелось домой, в свое время. Или не в своё, но к обычным людям. Я даже согласился бы остаться здесь, какой бы сейчас год не шел в Советском Союзе. Просто жить, просто работать, жениться вон на Тинке, получить квартиру, пойти учиться или, даже можно куда-нибудь на комсомольскую стройку махнуть. Страна большая. И добрая — в основном. За исключением этого