Подснежники - Юрий Лермонтович Шиляев

как верховный понтифик могу сказать, что простой квирит никогда не сможет обратиться к верховному жрецу. А наш патриций Леонид здесь — простой квирит, и выглядит как простой квирит.

В дверь тихо постучали, не дожидаясь ответа, в палату заглянул Валя Козлик, про которого я, признаться, уже позабыл, и сообщил:

— Майор Сорока устроил маскулинный хеппининг с секьюрити, потом поймал инсайт корпоративного консерна и теперь у него тримбилдинговая коллаборация. Он неэкологично вербализирует консерны на фронт-офисе и тактильно харрасит Зинаиду.

Глава 8

Когда оранжевая борода Вали Козлика пропала за дверью, Цезарь отщипнул лавровый лист со своего венка, пожевал его, но, спохватившись, с раздражением сплюнул.

— Квирит Козлик всего за день стал одним из лучших фрументариев патриция Иосифа. Но, о боги, кто-нибудь понимает, что он говорит?! — воскликнул великий понтифик, воздев руки к потолку.

Барбос тут же перевел:

— Типа майор Сорока залил за воротник, дал п***ы санитарам, а теперь трахает старшую медсестру, в натуре.

— Но, типа, как его, в натуре, сам Сталин понимает? Без моего перевода? — Молоток встал, потянулся до хруста в суставах и вопросительно посмотрел на Цезаря.

— Патрицию Сталину проще, один из его двойников когда-то был лучшим шифровальщиком при его штабе. Тот, который постоянно говорит «таки да». А другой двойник, который без слова «однако» не может жить, он был снайпером. Вообще у него команда серьезная, и даже самый медленный двойник, — Цезарь посмотрел на меня и я кивнул, мол, понял, о ком, — даже он уникален. Он обладает таким умом, что патриций Сталин называет его шахматным композитором.

— Скоро подействует лекарство, а значит, нам пора выдвигаться, — напомнил я.

Полез за телефоном, зарядился, родной мой! Прекрасно работает в режиме полета. Едва не пустил слезу, увидев свет экрана, который в этом дурном месте показался мне светом в конце тоннеля.

— Ну-к, покаж, это типа мобила такая крутая? — Молоток пересел со своей кровати на мою и с высоты своего роста заглянул в экран. — У меня был крутой кирпич, бабла за него отвалил, штуку бакинских. Ждал, пока зарегистрируют, вообще, столько гемора было. Переплатил за ускорение. Но твоя мобила — это вообще нечто, в натуре!

Я листал фотографии. Подружки, вечеринка в клубе, просто просто городской пейзаж. Включил ролик, приятель снял, как я еду на мини-сигвее. Вокруг рассекают на таких же агрегатах подростки, молодежь.

— Слышь, а на чем ты едешь? Эт че? Я такое только в фильме видел, типа, взад в будущее, — и он ткнул пальцем в экран, случайно остановив видео на кадре, где один из катающихся, в рваных джинсах и в модной куртке делает сложную фигуру. — Реально, и штаны там такие были, и типа рубахи наизнанку, обрывки везде висят, и карманы там тоже сами выворачивали. Во мля, че искусство делает! Сила, в натуре!

— Барбос, у тебя там в кармане твоего волшебного пиджака часов кого-нибудь из местных не завалялось? — спросил у Молотка.

— Котлы того мусора, который у колонны на ужине сегодня стоял, подойдут? — и он вытащил из бездонного пиджака командирские часы.

Я взял, посмотрел. Отлично — девять часов тридцать минут. Выставил на своем смартфоне время, потом проверил фонарик. Фонарик восхитил Пашу Молотка, но когда я сфотографировал его вместе с Цезарем, и показал фото, бугай был вообще в полном восторге.

— Слушай, продай! — он достал из кармана пачку долларов. — Если мало, я потом, как отсюда выберемся, тебе еще подгоню, — и посмотрел на мой аппарат так, как ребенок смотрит на витрину с игрушками. — Слушай, а че там, в натуре, еще есть?

— Все: калькулятор, конвертер валют, да Паш, до хрена чего есть. Деньги можно переводить, криптовалюта, в магазине расплачиваться, — я встал. — Но тебе это в девяносто шестом на фик не надо. Ты с него не позвонишь, вообще никак и никуда. Тогда и сети на другом протоколе работали. Давайте лучше к делу. Время.

Цезарь осторожно открыл дверь палаты, выглянул и тут же махнул нам рукой:

— Путь свободен и чист, квириты…

Мы вышли в тихий коридор. На посту, за столом, спал санитар, положив голову на стопку медицинских журналов и уютно посапывая. До лифта дошли без приключений. Спустились в подвальное помещение, где нас допрашивали в первый день прибытия сюда.

— О, типа ЧеКа не дремлет! Зырьте, как на массу давят, — Паша заржал, кивнув в сторону открытых дверей, где за столом, вокруг чайника с какао, спали дежурные «люди в черном». Храп стоял такой, что куда Паша Молоток со своими ночными руладами попал.

Мы прошли вглубь подвала, где за парой решеток, на манер тюремных перегородивших коридор, находились несколько камер для особо опасных пациентов. Или по простому — карцеры.

Цезарь посмотрел на три двери и спросил:

— Квириты, а вы знаете, какую открывать?

— Да все откроем, в натуре, — Паша Молоток развернул отмычки веером, выбрал нужные и быстро справился с дверью в первый карцер.

— Паша, давай я сам, хрен знает, кто там за дверью, — я попытался отодвинуть Барбоса, но это было все равно, что двигать слона.

— Ага, зайдешь, прилетит, хрен поймаешь, в натуре. Давай я сам, — он скептически глянул на меня.

Распахнул дверь и выматерился: камера была пустой.

— Типа как в наперстки играть, в натуре! — Барбос посмотрел на две оставшиеся двери и почесал те извилины, что собрались гармошкой на затылке. — И чё, в которой, в натуре? — он вытянул толстый палец и посчитал двери, тыкая то в одну, то в другую:

— Кручу-верчу на***ть хочу. Эта! — и снова начал колдовать отмычками.

Вторая камера оказалась тоже пустой, я посветил фонариком. На стене чем-то коричневым было написано: «Здесь был Вася».

— Варвары, — проворчал Цезарь.

— Вандалы, — одновременно с ним произнес я.

У третьей двери Паша замер.

— Тихо. Слышь, как душевно поют!

Из-за двери послышались звуки гармони и песня:

— Любо братцы, любо, любо братцы жить. С нашим атаманом не приходится тужить…

Барбос быстро открыл дверь и гаркнул:

— Вставайте же, хлопцы, на зов своих братьев! — и, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

— Батина любимая песня, в натуре.

— Ну я же говорил, Нестор Иваныч, дойдут до нас хлопцы. Свобода навсегда! — это произнес человек с внешностью идейного бухарика.