Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

— Вот ты где, — я обрадовался. — А мне вдруг показалось…

— Лето заканчивается, милый, — сказала Тави, покачивая босой ножкой. — Ты ничего не хочешь для меня сделать? Я была очень милой с тобой.

— Все, что угодно, — с энтузиазмом ответил я. — Выходи за меня замуж!

Глупец. В тот момент я был искренне уверен: это предложение — самое прекрасное, что мужчина может сделать для женщины. Я и кольцо купил. Еще в начале лета. Привез его с собой, ждал подходящий момент. Кажется, вот он и настал. По моему представлению, Тави должна была воскликнуть «Я согласна!», и со слезами радости на глазах кинуться мне на шею. Но все оказалось совсем не так…

— Я не могу прямо говорить об этом, но ты попробуй догадаться, — Тави, кажется, даже не заметила эпохального предложения, которое я вынашивал и репетировал три месяца.

— О чем еще? — оторопело спросил я.

Она посмотрела на свои босые ноги. Подчеркнуто, со значением.

— Почему ты все время ходишь босая? — вдруг дошло до меня. — Здесь целая батарея босоножек и шлепанцев Серегиной мамы. Судя по тому, что ее одежда тебе подошла, обувь тоже должна быть впору.

Тави покачала головой.

— Ты думаешь в верном направлении, но неправильно ставишь акценты. Подумай еще раз.

Я присел на одно из плетеных кресел, подумал. И понял.

— Тебе нужны твои башмаки?

Она прищурилась.

— Я не могу говорить об этом. Но ты не будешь так любезен…

Тави вздохнула и повторила:

— Я была очень милой с тобой.

— Какого черта! — до меня дошло. — Я думал, мы безумно влюблены, а не просто «милые друг с другом».

— Летавица не может быть влюбленной, — произнесла Тави, и я поперхнулся своим негодованием.

— Как ты сказала?

— Я — летавица, милый, — она с удивлением посмотрела на меня. — Неужели ты не догадался?

— Что значит — летавица? Впервые слышу, — на меня вдруг свалилась вся тяжесть мироздания.

И ощущение: сейчас Тави скажет что-то намного ужаснее, чем «была милой с тобой». В груди нарастал снежный ком, тут застывая нетающей льдиной.

— Это моя сущность, — непонятно объяснила она. — Вот твоя сущность — человек. Моя — летавица.

Она вдруг соскользнула с перил, одним движением плеча сбросила с себя легкий сарафан и осталась совершенно нагая. Невообразимо тонкая, фарфоровая, так и не загоревшая за все лето, и вся мерцала своим необыкновенным светом изнутри. А за спиной у нее развернулись прозрачные нежные крылышки. Как у стрекозы.

Я остолбенело смотрел на ее узкую спину и никак не мог понять: почему не замечал этих крыльев раньше? Мы спали в одной постели два месяца, я, казалось, наизусть знал все изгибы ее тела, но вот это… Что за морок был у меня на глазах? Или… Это сейчас морок?

— Ты — не человек? — растерянно спросил.

Осторожно потянулся, чтобы потрогать и убедиться, что крылья — настоящие. Она вздрогнула и отстранилась.

— Скорее всего, нет… Не уверена… Но… нет.

— А кто? — добивался я от нее.

— Летавица, я же сказала, — мои вопросы стали ее утомлять. — Давай вернемся к важному…

— Да что может быть важнее! — я повысил голос, забыв: Тави не переносит резких звуков. — Мне нужно знать…

Вдруг в голову пришло:

— Ты — фея?

Разговор становился все более абсурдным.

Тави покачала головой.

— Можно сказать и так. Да, давай остановимся на этом. Пусть — фея.

— Но… как… это… все?

Я неловко повел руками, словно пытаясь охватить ими и чудесный, прогретый солнцем дом, и веранду с уже нападавшей шуршащей листвой, и тропинку в тенистый мшистый лес, и дальнюю речку со скрипучим мостиком, и вообще все, все, все. Весь мир, в котором нам было бы так прекрасно… Так прекрасно… Если бы Тави любила меня.

Счастье закончилось вместе с летом. И с этим разговором. Я отдал Тави ее башмачки. Догадался, потому что, в отличие от нее, любил. А значит, читал ее желания, даже не произнесенные вслух. По намекам понял, что она отныне свободна от наших встреч. Но, несмотря на пустоту, поселившуюся во мне с того самого туманного утра на веранде, не стал держать женщину насильно. Как-то это… Не то чтобы недостойно… Мерзко, вот и все.

Хотя волком хотелось по ночам выть.

Всю зиму я просыпался, шаря рукой скомканные простыни, шел в душ под струи ледяной воды, уничтожая бесконечно счастливые сны, которые при пробуждении оборачивались кошмаром. Я завалил себя работой, только чтобы не думать о Тави, исчезнувшей из моей жизни так же легко, как и появившейся.

Но однажды — прошло уже больше полугода — она опять возникла. Впервые в моей квартире. Я вернулся тогда поздно, собирались с ребятами в баре по случаю счастливого воссоединения Славика и Лизки. Они подали заявление в ЗАГС, и это мы отмечали предварительно в дружеском кругу без бесконечных родственников, что прибудут на свадьбу.

В доме было пусто и темно. Я во мраке прошел в комнату, свет зажигать не хотелось, лунная дорожка, протянувшаяся от окна, таинственно мерцала сквозь колышущиеся занавески. Апрель выдался теплым, я оставлял форточки открытыми. Весенняя свежесть залечивала раны в моей душе.

Внезапно в темноте я услышал сдавленный стон. Сначала показалось, что звук доносится с улицы, словно пищит маленький потерявшийся щенок. Но стон повторился уже ближе и ярче, я щелкнул выключателем.

Внезапный свет резанул глаза, но я сразу увидел Тави, скорчившуюся в кресле. Она обессилено свернулась клубком, схватившись двумя руками за огромный живот, который ходил ходуном. Я с ужасом смотрел на темные пятна, покрывшие ее прекрасное фарфоровое лицо, и ладони, перепачканные красным — явно кровью.

— Тави! — закричал я. — Что⁈ Почему⁈ Ты ранена?

— Дурак, — вдруг выдохнула она, перекошенными от боли, синими губами. — Я рожаю.

Ноги подкосились, я сел прямо на пол и глупо спросил:

— Как?

— Каком кверху, — эта фраза совсем не вязалась с моей нежной, воздушной Тави, но и вся эта ситуация совершенно не вязалась с ней.

Она опять охнула, а потом вдруг резко взвизгнула:

— Да сделай же что-нибудь! Мне больно! Из-за тебя все…

— Скорую нужно… — растерянно пролепетал я, не решаясь подойти.

Она билась то ли в родовых схватках, то ли в истерике. Легкий сарафан сполз с ее плеча, светились нежные крылья. Что я скажу врачам про них?

— Ну да, — сказал я. — Но как… У меня… Блин, Тави, я не знаю, что делать. Не умею.

— Научись! — совсем не волшебно гаркнула она.

И началась долгая, самая долгая в моей жизни ночь. Та самая, в которой у меня появился Чеб. Не скажу, что она была прекрасна, эта