Оперативник с ИИ. Том 3 - Рафаэль Дамиров

На мгновение она показалась почти нереальной, будто ночная фея. А может… ведьма.

— Гриша, — ласково сказала она. — Не плачь.

— Маришка! — вскочил он, торопливо вытирая слёзы рукавом. — Я не плачу… мне просто… в глаз что-то попало.

Он нервно шмыгнул носом.

— А ты чего здесь?

— Вот, — сказала она. — Кваску тебе принесла. Ядрёного.

— Чего?

Она протянула ему глиняную крынку.

— Решила тебя проведать, — мягко сказала Маришка, склонив голову. — Как ты тут один.

— Ага… — шикнул Гришка, косясь вглубь ямы, потом ткнул пальцем в нашем направлении — Ты пришла к нему. Да?

— Нет, — спокойно ответила она. — Ты ошибаешься. Ты не думай. Я тебе сегодня отказала потому, что ты… ну какая из тебя сейчас опора семьи? Ты сам ещё как ребёнок.

Гриша встрепенулся, глаза его вспыхнули надеждой.

— Погоди, погоди… Это что значит? Сейчас? Это… на следующий год я могу снова попробовать и…

— Выпей кваску, — улыбнулась Маришка. — Выпей, Гришенька. Для тебя старалась.

Он радостно схватил крынку обеими руками. Пальцы дрожали. Сделал глоток, потом ещё один. Пил жадно, не отрываясь.

— Добрый квасок… добрый… — пробормотал он довольно.

— Пей, пей, — тихо повторяла девушка.

Он пил долго. Слишком долго.

Наконец оторвался, выдохнул.

— Всё… больше не хочу… — пробормотал он. — Что-то меня в сон вдруг клонит… Ничего понять не могу… Слушай… ты можешь позвать моего брата Антипа или отца… пусть сменят, потому что… что-то меня прям вообще подкосило…

Он качнулся.

— Стой, Гришенька, держись, — Маришка подхватила его под руку, когда он едва не рухнул.

— На, попей ещё, полегчает.

— Да не буду я пить! — раздражённо отмахнулся он.

Он резко ударил по крынке. Та выскользнула из рук, упала и разбилась. Глиняные черепки звякнули о землю.

Гриша замер, потом глаза его расширились.

— А… я понял! — вскрикнул он, уже сидя на земле. — Ты меня опоила. Ты что-то туда подсыпала.

Он поднял на неё взгляд, обиженный, растерянный, полный тоски.

— А зачем? Я же к тебе всей душой… Почему, Маришка?

Девушка смотрела на него спокойно, лишь слегка качнула головой.

— А… он тебе дороже, да? — зло выдохнул Гриша.

— Да, Гришенька, — тихо сказала она. — Дороже.

Он вскинулся, попытался подняться.

— Я сейчас позову подмогу. И тебя тоже посадят в яму. За пособство… За всё непотребство…

Кое-как он встал, шагнул вперёд, но ноги его вдруг подвели.

— Посадят и тебя… Если ты не будешь моя… так не доставайся же ты никому…

Он сделал ещё шаг, потом ещё.

Ноги его спутались, будто жили своей жизнью. Колени подогнулись. Гриша покачнулся, рухнул в траву и больше не поднялся. Тело его лежало на боку, одна рука неловко подмялась под грудь, лицо уткнулось в сырую землю, и только редкое, тяжёлое дыхание выдавало, что он жив.

Маришка опустилась рядом с ним на колени, осторожно поправила ему голову.

— Спи, Гришенька, — сказала она почти ласково. — Ничего тебе не будет. Просто поспишь.

И только после этого она перевела взгляд на решётку. Смотрела прямо на меня.

Маришка не медлила. Она вытащила из волос длинную тонкую булавку, присела к решётке, закрывавшей горловину ямы, и быстро, ловко, словно делала это не в первый раз, воткнула её в замок и пошевелила там. Металл тихо царапнулся, что-то внутри щёлкнуло.

Замок поддался.

Скрипнул засов, медленно, с усилием отъехал в сторону. Решётка, тяжёлая, кованая, с ржавыми прутьями, дрогнула. Тонкая юная Маришка ухватилась за край, стиснула зубы и, напрягшись всем телом, приподняла её. Железо заскрежетало о камень, но она сумела откинуть решётку в сторону.

— Егор, уходи, — зашептала она, почти беззвучно. — Уходи. Они убьют тебя завтра. Казнят.

Она спустилась на край ямы, легла животом на землю, протянула ко мне руку.

— Давай… держись…

Но я понимал, что даже если дотянусь, даже если схвачусь за её тонкое запястье, она меня не вытянет. Я слишком тяжел для нее.

— Сейчас, сейчас, — торопливо шептала она. — Я принесу верёвку.

Она уже приподнялась, но вдруг снова склонилась ко мне, быстро, сбивчиво заговорила:

— Силантий — страшный человек. Он держит в страхе всё поселение. Староста наш уже двадцать лет. Никто не смеет уходить из общины, никто. Никто не смеет ему перечить. Он портит девушек, насилует их, а потом говорит, что это воля Бога, что если он переспит с девушкой, то она станет счастливой и плодовитой. Он всё прикрывает заветами предков, устоями, традициями. Но ведь… я знаю… он всё это придумывает сам, для своей выгоды.

Она сглотнула, по бледной в темноте щеке сбежала слеза.

— Я сейчас принесу верёвку. Или лестницу. Что-нибудь найду. Ты держись.

Она оглянулась на лежащего в траве Гришку. Затем снова аккуратно опустила решетку на землю.

— Чтобы не заметили в случае чего… — пояснила она. — Только бы Гриша не проснулся… Мало выпил зелья. Мало. Я сейчас, Егор, сейчас.

— Спасибо тебе, — тихо сказал я. — Поторопись.

— Да.

Она развернулась, уже готовая бежать к подворью. И в этот момент я понял, что не могу отпустить её одну. Если Гришка очнётся, он всё расскажет. Силантий не простит ее. Маришке после этого здесь не жить.

Я хотел крикнуть ей, чтобы собиралась тоже бежать. Чтобы уходила со мной. Потому что если останется — её убьют. Или сломают, а то может быть и хуже смерти.

Но крикнуть я не успел, потому что из темноты вдруг раздался пронзительный Маришкин крик.

Сердце у меня ухнуло вниз, провалилось куда-то под ноги, будто меня самого толкнули в бездонную пропасть.

— Маришка! — крикнул я, вытянув шею. — Маришка, что случилось?

Я видел, как она пошатнулась, как будто кто-то невидимый вытянул из нее жизнь. Она склонилась над решёткой, пальцы судорожно сжались на холодном железе. В следующую секунду силы покинули её, словно из тела разом вынули стержень.

Только тогда я увидел рану.

На боку, под рёбрами, сорочка стремительно темнела. Сначала небольшое пятно, потом оно расползлось, ткань жадно впитывала кровь. Рубаха прилипла к телу, багрянец становился густым, почти чёрным в лунном свете. Кровь текла быстро, слишком быстро. Я сразу понял, рана очень глубокая. Слишком глубокая, чтобы у неё