Город Гоблинов. Айвенго III - Алексей Юрьевич Елисеев

Под Драконьим Хребтом

Вода весело журчала по камню, и этот чистый переливчатый звук совершенно не вязался с нашим рабским положением, словно никаких плетей, кандалов и Рваного Уха с его собакоголовой сворой поблизости не существовало вовсе. Мне казалось, будто древние цвергские катакомбы по-прежнему принадлежали только замшелому камню и гулкой первозданной тишине. Из всех сырых подземелий, куда мне за последние дни довелось забрести с тяжёлыми вёдрами, ржавым кайлом и корявым коромыслом, именно этот глухой тупик я ценил больше прочих, если слово «ценил» вообще применимо к паршивому существованию под толщей Драконьего Хребта. В это отдалённое ответвление редко совались даже самые дотошные надзиратели, поэтому я мог на пару минут перевести дух, пока ледяной ручей срывался с шестиметровой высоты и с глухим рокотом разбивался о гранитное дно. За долгие века падающая вода выточила в монолите идеально круглую купель, из которой поток уже с обычным звенящим плеском вырывался наружу и торопливо бежал дальше по неровному полу штрека. Я часто ловил себя на мысли, что эта упрямая стихия, пробивающая себе путь сквозь сплошной камень, оказалась разумнее и человечнее многих двуногих обитателей нашего лагеря.

Носить воду отсюда по здравому размышлению не требовалось вовсе, поскольку дальше по ходу извилистого тоннеля ручеёк как раз энергично сбегал в ту самую просторную пещеру, где нас и держали на положении рабочего скота. Проблема заключалась в том, что волосатые кинокефалы относились к санитарии примерно так же, как я к идее добровольно лечь под их сыромятную плеть ради укрепления характера. Протекающий прямо через лагерь ручей эти твари успели основательно загадить, заплевать, затоптать сапогами и превратить в зловонную клоаку. Жидкостью из этого мутного потока совершенно не хотелось наполнять пищевой котёл. Именно поэтому время от времени кого-то из рабов гнали по скользким камням к купели, чтобы набрать действительно чистой ледяной воды. Сегодня этим назначенным счастливчиком оказался я, и теперь мне предстояло тащить полные деревянные бадьи обратно в вонючую темноту.

Работа давно стала привычной и вызывала только глухую физическую тошноту, когда много раз подряд приходилось набирать воду, тащить её на натёртых плечах, выливать в котёл и молча возвращаться обратно. Этот осточертевший цикл повторялся уже не первый десяток раз, поэтому, когда жирный кашевар у костра решил немного разнообразить свои будни за мой счёт, никакого особого удивления я не испытал. Сытая, ленивая и наделённая хоть каплей власти тварь почти всегда начинает искать дешёвое развлечение в чужом унижении, и этот вид досуга остаётся самым живучим во всех мирах. Внезапно каменный пол резко рванулся мне навстречу, больно ударив по коленям и скуле, и я даже не сразу осознал, как именно моё лицо оказалось в холодной вонючей грязи. Сперва перед глазами полыхнула белая вспышка, следом череп отозвался коротким тупым ударом, а уже потом до моего отупевшего сознания дошло, что это вовсе не свод пещеры решил боднуть меня в переносицу. Длинный сыромятный бич надсмотрщика змеёй обвился вокруг моих лодыжек, безжалостно выдернул из-под ног скользкую опору и отправил меня в лужу с той лёгкой непринуждённостью, с какой палач выбивает табурет из-под висельника.

— Кто это у нас тут? — прорычал надсмотрщик, и голос его, низкий, довольный, уже обещал продолжение.

— Бесполезная крыса? — подал идею толстяк у котла и тут же захохотал тем мокрым, срывающимся смехом, который каждый раз напоминал мне ночной вой гиен.

— Не думаю, — продолжил тот самый надсмотрщик, которому я расквасил нос в первый день, медленно подходя ближе и поигрывая бичом. — Может, это жирная скальная крыса? Может, отправишь её в котёл, для навару?

Повар захлебнулся новым приступом смеха.

— Это точно, — выдавил наконец кашевар. — Только я заметил странность.

Надсмотрщик обернулся к нему с тем показным интересом, с каким один деревенский идиот подыгрывает другому.

— Какую?

— У этой крысы нет хвоста!

— Так может его в котёл?

Надсмотрщик медленно подошёл ближе, с влажным щелчком поигрывая бичом в мускулистых лапах. Кашевар захлебнулся новым приступом булькающего смеха, так что огромную деревянную ложку, которой он помешивал невнятную бурду, ему пришлось перехватить обеими когтистыми лапами. Я же, лёжа щекой в зловонной луже и чувствуя солоноватый вкус собственной крови на губах, успел отстранённо подумать о будущем. Если однажды судьба предоставит мне выбор, кого именно из этой ублюдочной шайки убить первым, я определённо буду долго колебаться между визгливым толстяком и надсмотрщиком, который сейчас откровенно наслаждался моей позой.

— Это я, господин, — промямлил я, старательно делая голос дрожащим. — Не крыса. Не надо меня в котёл.

— Оно ещё и говорит, — захлебнулся толстяк, тыча в меня своей огромной деревянной ложкой.

А вот надсмотрщик оборвал смех резко, без перехода, и от этого стало особенно ясно, что дурачится он только пока ему весело.

— Быстро вставай, — рявкнул он. — Или очень захочешь вот этого.

Он показал мне бич. Не как угрозу даже, а как напоминание о порядке вещей.

Эту примитивную остроту они использовали уже не единожды, когда раньше сравнивали меня с безрогим хеком или облысевшим пещерным гоблином, и всякий раз искренне радовались рождению невероятно тонкого юмора. В своей прошлой жизни я бы непременно удивился тому факту, что можно так долго и увлечённо ржать над одной и той же непроходимой тупостью, но теперь иллюзий у меня не оставалось. Память у кинокефалов оказалась весьма короткой, а первобытная радость от абсолютной власти над беззащитными пленниками никуда не исчезала.

Вот только, отвечать ударом на удар сейчас категорически запрещалось, и эту нехитрую истину я выучил на собственной шкуре. Когда эти животные издевались лично надо мной, сдерживать первобытную ярость ещё как-то получалось, но стоило им приняться за Молдру, Фэйю, Зэна или даже за кого-то из безропотных гоблинов, терпение стремительно таяло. В такие гнилые моменты мне приходилось до хруста сжимать челюсти, чтобы не воплотить из скрытого перстня Посох Алдара и не начать решать накопившиеся вопросы самым примитивным способом из всех доступных вооружённому злому человеку. До сегодняшнего дня моей внутренней воли хватало для сохранения маскировки, причём вовсе не от внезапно проснувшейся доброты. С каждым проведённым в подземелье днём я всё яснее осознавал неподъёмную цену любого эмоционального срыва. Мои руки постепенно становились сильнее, ноги приобретали невиданную выносливость, а спина и плечи крепли под тяжестью таскаемой породы. Дыхательные практики Ци и медитация в движении работали неторопливо, но исправно, неуклонно меняя структуру моего тела и проясняя голову. Сорваться на дешёвую кровавую ярость ради минутного удовольствия проломить собачью башку означало не