Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

class="p1">Я этого не видел и не слышал ничего, кроме стонов вокруг. В фоне которых не упустил чудом вскрик Беловой и всхлип открывшегося артериального кровотечения из-под сорвавшегося от толчка поезда зажима. Обернулся рывком от стабильного с развороченным плечом и успел на третьем или четвёртом ударе сердца пережать фонтан бедренной артерии молодого пулемётчика. Странно — ни подлёта снаряда, ни разрыва не услышал. Видимо, работал только «профессиональный» слух, ловивший звуки, грозившие смертью другим, не мне. Вагон шатнуло, как телегу на кочке, Зина, стоявшая в проходе с ведром воды, качнулась и выплеснула половину на пол, а Алёнка, прижимавшаяся к её бедру, тонко ойкнула и зажмурилась.

— Пронесло, — с обманчивым спокойствием проговорила Оксана, подавая иглу с вдетой нитью. — Кажись, пронесло…

И тут в вагон, едва не сорвав брезентовую занавесь, влетел Владимир Синявский.

Лицо старшего машиниста, всегда чуть с хитрецой и, загорелое до кирпичного оттенка, было залито кровью, а глаза напоминали о базедовой болезни — готовы были вот-вот выскочить из орбит.

— Поможи́те! — заголосил он, найдя метавшимся взором меня.

— Рот закрой, — оборвал я панику, здесь одинаково и объяснимую, и ненужную.

— Та я ж ранетый! — заорал он тонким, каким-то бабьим голосом. — Ухо ж напрочь снесло! Та шо ж вы за люди, шо ж вы не лечите никого⁈

— Рот закрой, — негромко, но отчётливо повторил я, не поворачивая головы. Пальцы мои в этот момент затягивали узел на сосуде, и любое лишнее движение могло сорвать лигатуру. — Оксана, дай ему салфетку. Прижми и держи.

Смирнова протянула ему сложенный бинт, но тот, видимо, от шока не сообразил, что с ним делать. Тогда она сама прижала марлю к тому месту, где было ухо, а теперь торчал криво кусок хряща, и надавила — крепко, профессионально, как учили.

— Сидеть, — скомандовала она. — И не дёргаться. И радуйся, что не башку оторвало. А будешь орать при раненых — доктор тебе и второе отрежет, для симметрии.

— Та шо ж вы… — начал было он, но осёкся, наткнувшись на мой взгляд.

— Я последний раз говорю, Владимир Саныч, — сказал я, ведя шов дальше. — Рот закрой. А то зашью.

Он замер с приоткрытыми губами, шевеля ими беззвучно. Вытаращенные глаза медленно, но верно возвращались к нормальному размеру, пусть пока и без привычной хитринки. Машинист переводил взгляд с меня на Оксану, на стонущих раненых, на инструменты в крови. И вдруг заплакал, судорожно, резко, с подвывом хватая воздух. Крупные слезы чертили дорожки в угольной пыли на его щеках. Вероятно, он только сейчас понял, что пройди осколок на два-три сантиметра левее — поезд ушёл бы без него. И просто ушёл бы.

Оксана обработала рану, наложила повязку. Крови Синявский потерял немного, не критично. Осколок прошёл по касательной, срезав ушную раковину почти под корень, не задев кости. Через неделю-другую заживёт, и останется только надеяться, что зрение не будет подводить Владимира Александровича с годами. Потому что очки на одно ухо ровно не нацепить, а монокль на машинисте паровоза смотреться будет излишне вызывающе, классово чуждо. А ещё очень хотелось надеяться, что эти самые годы у него будут. У всех нас.

Эти три выторгованных у особистов часа слились в минуту, в один миг. В один очень длинный миг, когда одна картинка сменяла другую, когда я переходил от стола к столу. Работа, много работы, как обычно: иссечения, дренажи, ампутация левой по локтевому пожилому пехотинцу, гипсование того стабильного, которому пуля разворотила суставную сумку плеча. Оксана, Галя и Маруся подавали инструменты молча, без слов угадывая, что и в какой момент мне было нужно. Военфельдшерица всего пару раз выдёргивала у сестёр один инструмент, заменяя тут же другим, тыча пальцем в область раны. Девчата кивали виновато, но понятливо — путали, но запоминали правильные последовательности. Чего-чего, а врачебного опыта на любой из войн всегда предостаточно. Катя держала трофейную эфирную маску, когда требовался наркоз, Ганна и даже Зина меняли тампоны, подносили горячую воду, убирали импровизированные лотки и кювезы с осколками, пулями, обломками костей. Только тот, из которого торчала скрюченная кисть пожилого, убрать кухонная повелительница не смогла, Катю попросила. Так бывает — вроде, ничего нового, мясо и мясо, кости и кости. Но одно дело — для борща, и совсем другое — от живого человека, глядящего на собственную левую руку вдали от тела с невыразимой тоской. И на жёлтую от йода повязку на культе — с ненавистью.

Когда всё закончилось, я вылез из вагона и лёг прямо на насыпь, вытянувшись всем телом, давая отдых спине и ногам. И заметил, как из-за гребня холма, того самого, куда умчали пятеро разведчиков Козырева, показались три фигуры. Медленно, двое держали третьего за плечи и локти. Один из них, правый, махнул рукой — размашисто, призывно, будто приглашая нас вперёд. Судя по чуть косолапой, кавалерийской походке, один из казаков Краско.

— Давай ходу вперёд! — скомандовал Зинченко, и паровоз, выпустив облако пара, медленно тронулся.

Мы подобрали их на вершине. Из пятерых, отправленных уничтожить пушечный расчёт, вернулись трое. Двое остались там, в лесу, за холмом. Навсегда. Средний, один из козыревских, берёг левую ногу, морщась при каждом шаге. Судя по дыре и пятну крови над жгутом — мягкие ткани бедра, вена пробита. А зажгутовали толково, над коленом. Такие навыки под пулями тоже очень быстро схватываются.

— Пушка наша, — хрипло докладывал казак Мирону и Зинченко с Козыревым, пока я осматривал раненого. — И снаряды. Три десятка гадов положили. Сергуня пушкарей с двухсот метров перещёлкал, как в тире. Не нервы у парня, а тросы стальные, ей-Богу. Извиняюсь, товарищ майор.

— Не извиняйся, боец. Вон, Оксана Пална, если б каждый раз за свои поговорки извинялась — ей бы и говорить-то некогда стало, — улыбнулся Борис Наумович.

— А пушка где? — настороженно спросил капитан.

— За кустами там, метра три. Они прогал в зелени проломали, по нему и нашли их, сук таких. Извиняюсь.

— Вот заладил! Нехрена за правду извиняться! Суки и есть — враги и супостаты! Вон, машинисту нашему отстрелили орган из трёх букв! Да под самый корень! — выдал Мирон.

— Да ну⁈ Из пушки? Я ж видал его только… — ахнул боец. — У него ж только башка была перемотана…

— Ну да! Ухо отстрелили машинисту Сталинской тяги гитлеровские твари! Погоди, а ты про что