Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

оглядывали горизонт бойцы и командиры, скупые уверенные движения, ароматы осенних полей. Кажется, я ехал бы так всю жизнь. Не думая, насильно запрещая себе думать о том, что «всю жизнь» могло быть очень маленьким промежутком времени. Гул с неба, залп с фланга, фронта или с тыла — вот и вся жизнь. И не спасут ни маленькие ДОТы, в которые превратили кабину и платформы, ни пулемёты — два «Максима» и один трофейный MG, который Мирон называл почему-то «мясорубкой». У каждой бойницы, у каждого пулемётного гнезда лежали запасные диски, ленты, гранаты. Боезапаса хватило бы на короткий, но жаркий бой. На долгий — вряд ли.

И тут паровоз загудел — хрипло, тревожно. Я резко обернулся вперёд. Там, метрах в семистах, был какой-то полустаночек заброшенного вида, но поперёк путей высилась кривая баррикада: доски, шпалы, перевёрнутые телеги, какие-то сельскохозяйственные орудия — всё это было свалено в кучу на рельсах явно неслучайно. Может, наши, отступая, перекрыли дорогу, может, местные партизаны, а может, и немцы устроили засаду. Но разбираться было некогда.

— Стоп машина! — крикнул Зинченко, вскочив.

— В бою командуй, товарищ майор! — огрызнулся перемазанный сажей старший Синявский. — А тут моя стихия! В горку путя, видишь? Не можно стопорить — не одолеем подъёма потом! А ну, хлопцы-девки, держись хто за шо!

Красноармейцы крабами распластались по крыше и на платформах, прижимаясь телами к вытертым доскам и горячему железу.

Паровоз влетел в баррикаду на полном ходу. Удар, треск, мат столбом! Доски и шпалы разлетелись в разные стороны, телега отлетела в редкие кусты под насыпь. Ход почти не замедлился.

— Петро, багор! — Синявский, высунувшись из кабины, махал сыну. Тот, перехватываясь за чёрт знает что вдоль бортов, добрался и свесился, держась согнутыми коленями. Какой-то длинной кочергой сбивая зацепившиеся за торчавшие зубья бороны обломки каких-то деревянных ферм. На полном ходу, который мне уже не казался медленным.

Владимир, протянув сыну руку, помог тому влезть обратно в кабину. На щеке у Петро кровила свежая рана, из которой торчала заноза длиной с указательный палец. Я перемахнул с крыши вагона к ним, кажется, даже не подумав о том, за что держаться и на что спрыгивать. Внизу лязгала вагонная сцепка или как оно там называется.

— Ваня, лови! — обернувшись на голос Оксаны, одной рукой поймал её с санитарной сумкой через плечо. — Садись, герой — щека с дырой, да рот не разевай, а то сажа налетит!

Она начала говорить с ним спокойно, хоть и с юмором, именно так, как и надо общаться с ошалелыми людьми, у которых ходуном ходят руки-ноги, а по лицу струится кровь.

— Сейчас доктор тебя починит, лучше прежнего станешь! Был-то так себе, откровенно говоря, а станешь — ух, смерть девкам! Я-то в этом толк знаю, даже и не сомневайся!

Её слова лились мерно, отвлекая, отгоняя боль. Сомневаться Петро, судя по его огромным глазам, не планировал. За одно плечо его держал Ничипор, с такими же голубыми озёрами на чёрной морде трубочиста.

Синявский-старший, оглядываясь назад время от времени, утирал с лица пот зажатой в кулаке фуражкой. Страх за сына в его глазах сменяла гордость.

— Вона! Таперича скумекали, на кой нам нужен был той плуг⁈ — крикнул он кому-то на крыше вагона. Наумычу, наверное. — «Чего пахать собрался, чего пахать собрался!». Владимир Саныч дури не посоветуе!

— Молодцом, Володька, молодцом! — донеслось оттуда.

А потом мы услышали канонаду.

Глухие, тяжёлые удары — не близко, но слышно очень хорошо. Где-то впереди, правее, за дальним лесом, шёл бой. Артиллерия работала не часто, с немецкой методичностью. Почему-то было сразу ясно, что это — не наши. Стрелкотня, доносившаяся с той же стороны, была гораздо ближе.

— Стоп машина! — крикнул Зинченко налету, приземляясь рядом, и состав, заскрежетав тормозами, начал сбавлять ход. — Тимофеев, Краско — вперёд, разведать. Остальным — занять оборону.

Паровоз не успел остановиться, а Гаврила с Мироном уже неслись скачками в сторону ближних деревьев через поле.

Их не было около часа, наверное. За это время мы с Оксаной успели «подштопать», как она сама сказала, бледного, но уже почти успокоившегося Петро, перевязать руку Ничипору, который в запале распорол где-то правую кисть почти до кости, и сам этого не заметил. Бойцы сидели у бойниц, сжимая оружие, вглядываясь во все стороны, и те, что были по левому борту, всё чаще оглядывались назад, туда, куда ускакали оба старшины. Алёна сидела на коленях у Зины, которая прижимала её большими красными потрескавшимися пальцами, держа у груди куклу, и смотрела на меня своими серыми, чистыми, но слишком уж взрослыми глазами. Я ободряюще кивнул и подмигнул ей. Она несмело улыбнулась, и от того, с каким трудом ей далась та улыбка, стало разбирать зло. Которое отгоняло опасливые и лишние мысли о том, что если там, впереди, большие силы немцев — наш самодельный колхозный бронепоезд долго не протянет.

Гаврила и Мирон появились будто из ниоткуда. Тимофеев, как всегда, был немногословен:

— Бой под восточным склоном. Немчуры сотни полторы, справа от путей зажали наших в низине. Фашисты пушек ждут. Основные их дальше вперёд ушли, а этих, отставших, наши решили пощипать, да, знать, сил не рассчитали малёха. У наших патроны на исходе, раненых много. С десяток их всего там.

По лицам майора и капитана было понятно, как они оценивают ситуацию: с одной стороны — приказ прорываться к своим, с другой — люди, которые умирают прямо сейчас. Наши, советские, вот тут, за лесочком. Один к пятнадцати. Козырев молчал, глядя на Зинченко.

— Надо помочь, — сказал вдруг я, руша хрупкое, тревожное молчание. — Борис Наумович, там раненые. Пушки подойдут — и всем хана. Нас с пулемётами и на такой скорости немцы не ждут, шансы хорошие.

— Основная задача — выйти на соединение с нашими к Харькову, — отрезал Зинченко. — Если мы останемся без паровоза…

— Что, встанем тут за горочкой и послушаем, как наших там из пушек раскатают? — тихо спросила Оксана, и её голос дрогнул.

Майор обвёл взглядом бойцов. Все взоры сошлись на нём, и я словно сам чувствовал их тяжесть: Смирнова, Краско, Гаврила, Козырев, Синявский, высунувшийся из кабины, девчата-медсёстры из вагона. И я видел в их глазах, таких разных, абсолютно одинаковое. Не страх безотчётныйили вполне понятные сомнения, а твёрдую уверенную решимость: русские, советские своих на войне не бросают.

— Добро,