Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

звучал как приговор. Каждому из нас, любому из тех, кто слушал сводки. Потому что теперь мы знали, услышав из первых уст, от того, в ком не сомневался весь Советский Союз, что бывает с теми, кто не снимает красный галстук. И с деревнями, которые помогают красноармейцам и партизанам.

Панасенко медленно, очень медленно повернулся ко мне, найдя взглядом на крыльце, у столбика. Глаза его, ещё несколько минут назад горевшие верой в скорую победу, были пустыми и страшными. Он посмотрел на меня, потом на Бориса Наумовича, и потом снова на меня. И всё, что я сказал ему вчера, всё, что он слышал тогда, но, может быть, не до конца понимал, не хотел принимать, теперь предстало перед ним во всей своей чудовищной, неотвратимой ясности.

Одиннадцать лет. Четвёртый класс. Сын Карла Веске не снял красный галстук, фашисты повесили его на каштане, а родителей двое суток не подпускали к телу.

Майор и капитан, как и председатель, смотрели на меня, молча. Молчал и я. Вся правда уже была сказана — вчера, в прокуренной комнатушке правления, когда я честно говорил Григорию Ивановичу, какой именно риск он на себя берёт. Сегодня у этой страшной правды появилось место жительства, ставшее местом смерти: советский город Тарту. И возраст — одиннадцать лет.

— Слыхали? — произнёс он хрипло, обращаясь уже к толпе селян. — Наши бьют фашиста по всем фронтам. И скоро вернутся, выгоняя его прочь! А пока — мы тут, мы их дождёмся и своих не бросим. Так, товарищи?

Толпа загудела негромко, но уверенно и едино. И я заметил,что бабы, ещё вчера косившиеся на нас с опаской, теперь смотрели по-другому. Как старики с натугой распрямляли спины, а босоногие мальчишки, те самые, что бегали по пыльному просёлку, сжимали кулаки. Все, каждый, от мала до велика, принимал обещание председателя. Не отступаясь, не споря и не торгуясь.

К вечеру меня и Оксану привезли в лагерь с попутными телегами, гружёнными тем, что отдавали нам в дорогу сельчане. Мешки с мукой, крынки с топлёным салом, с мёдом. Поношенная, но целая тёплая одежда — полушубки, ватники, вязаные носки и рукавицы. Всё то, без чего в осенних лесах, которые рано или поздно станут зимними, отряду не протянуть. Тем более по пути на северо-восток.

Мы задержались дольше всех: я расписывал сельскому фельдшеру дозировки и порядок применения трофейных лекарств, Оксана обучала девчат, вызвавшихся приглядеть за ранеными. Все вызвались, до единой. А потом я распределял бойцов по местам, которые подготовили местные. «Средние» могли продержаться в стоявшем на отшибе здании не то элеватора, не то ещё какой-то сельско-хозяйственной постройке, их можно было навещать раз в два-три дня, помогая с перевязками и принося лекарства и продукты. Отдельно дважды напомнил, чтобы в эту сторону не ходили одной и той же дорогой, если в деревне будут немцы — натоптанные тропки в лес они начнут минировать уже совсем скоро, если ещё не начали, а уж над тем, чтобы пустить очередь из пулемёта в фигуру на фоне деревьев, точно думать лишней секунды не станут.

«Тяжелых», тех, кто был частью без сознания, разместил по домам, выбирая те, где подвалы были посуше и поглуше. А ещё, ненавидя себя самого, те, в которых жили старики и старухи, вдовы и бобыли. Старые люди понимали мою людоедскую логику, кивая и не противясь.

— Ты не казнись, сынку, —положил мне на плечо коричневую дрожащую руку один дед. Я не вздрогнул чудом. На ладони не хватало двух пальцев, а под шрамами шевелились синие узлы вен. — Мы ж с пониманием. Колы нагрянет немец — лучше, шоб нас пострелялы, а не жинок с дитями. Ладно ты всё сробыв, дохтур, ладно!

От этих слов, от простой и беспощадной мудрости старика, на душе скребли не кошки. Там будто шаркали и лязгали гусеницами Ганомаги с чёрными крестами на бортах.

Зина Плетнёва, повелительница полевых кухонь, принимала добро по-хозяйски, раскладывая, сортируя, прикидывая, чего и на сколько дней хватит. Алёнка крутилась рядом, помогая перетаскивать маленькие узелки и свёртки, бережно и осторожно, глядя под ноги, носила крынки. Кукла Лена, привязанная крест-накрест бинтом, болталась из стороны в сторону, как настоящий санитарный ранец.

— От пуза не наедимся, нои с голоду не помрём, — постановила Зина, вытирая руки о фартук. — Спасибо, товарищи колхозники! Век не забудем.

— Не на чем, дочка, — ответил Панасенко, тоже прибывший с последней подводой. — Одно дело делаем, и враг у нас один. А на пустое брюхо много ли навоюешь, хучь с лекарствами, хучь без?..

Проводив селян, бойцы выждали какое-то время, мирно дымя или кемаря под осинками. Но только я уже собирался удивляться и идти с вопросами к старшим по званию — то, чего в армии делать строго не рекомендовалось во избежание — как ко мне подсел Козырев, поправляя повязку на глазу.

— Ну что, Иван Николаич, по коням, как Мирон говорит? — бодрым голосом спросил он.

— Так вернули же всех коней? — удивился я.

— На смену кобыле пришли автомобили, как говорил коммунистический поэт Маяковский, — ухмыльнулся он.

Я попробовал вспомнить, где именно отмочил подобное Владимир Владимирович, но не смог. И почему-то на память упорно лез Есенин.

— Поднимаемся и выходим. Наумыч уже ждёт, — протянул он мне ладонь.

Бойцы проверяли обмундирование и пожитки, увязанные в тюки и узлы. Которые, по моему неподготовленному мнению, далеко унести не было никакой возможности.

— А чего обратно-то? — снова не понял я, когда капитан повернулся к западу.

— А-а-а… Ты со своей важной и нужной работой, гляжу, вовсе по сторонам не глядел? Зря тебя все норовят в шпионы записать, слабо зрячий ты и мало дальновидный для шпиона, —хохотнул он.

— Кто бы говорил, — не выдержал я.

— Это да, прости, — он провёл ладонью по повязке. Кровь и гной больше не сочились и через неделю, меньше даже, можно было снимать. — К путям идём.

— Там там же…

— Там же, пока некоторые ножами резали мужиков, баб и детей, другие сознательные товарищи восстановили ветку, перекинув рельсы с одной стороны на другую. Эти ваши Синявские золотыми мужиками оказались! И струмент у них ладный, и сами с головами — шустро вышло, сроду такого не видал. Ямищу дольше, считай, зарывали, чем полотно укладывали, — он говорил довольно, весело даже.

— Вот тоже, какой дурак выдумал две нитки рельс