Леди Горничная - Илона Волынская

дар, и я училась, училась, училась… отличницей была. Но когда из дому пришлось бежать, и стало ясно, что брат не даст на учебу ни гроша, в стипендии мне отказали. Как сказал ректор: «Хорошая девочка, старательная, но с ее иллюзиями на десять минут даже блюда в ресторациях украшать – и то не светит! В дорогих едят дольше, а в дешевых и без порхающих над тарелками бабочек все сожрут!». А в Северной Академии стипендию дали. Помогло, что мама – северянка, да еще из Тормундов – рода влиятельного, сильного и многочисленного: дедушка Тормунд был шестым сыном ярла. Да и желающих учиться на Севере в тот год оказалось не много – все понимали, что война неизбежна, и первая атака алеманцев будет как раз на севере. Даже сами северяне предпочитали отправлять детей в столицу. Ну, а меня угроза войны пугала меньше, чем остаться без диплома и снова попасть под официальную опеку братца. Сейчаc, когда больше десяти лет миновало с принятия законов о правах женщин, уже забывать стали, что до войны от опеки «старшего мужчины рода» могла отказаться только магичка со степенью магистра.

Алеманцы даже оказались так любезны, что отложили наступление на целых два года, и дали мне доучиться. Почти…

– Мне надоела эта чушь! – прошипел инспектор, а я едва не вздрогнула, выныривая из воспоминаний. Что-то часто они меня одолевать стали…

– То ты у нас леди-горничная, то магистр-горничная… Думаешь, раз ты единственная свидетельница прорыва, с тобой цацкаться будут? – инспектор зловеще прищурился.

«Точно, сбежал коммивояжер. А зачем?» – подумала я.

– Не хочешь по-хорошему… – он встал. Неторопливо прошествовал к дверям и крикнул в коридор: – Мастер Заремба! А загляните к нам, пожалуйста! Дело для вас есть…

Показалось мне или там, за дверью, на краткий миг умолкли все голоса, а потом торопливо загудели снова – и каждый старался говорить погромче.

Дверь распахнулась и в кабинет ввалился звероватый тип с всклокоченными патлами – щегольские панталоны со штрипками и жилет с сорочкой сидели на нем, как людской наряд на гамадриле. А вот толстый кожаный фартук поверх всего этого выглядел до странности уместно. Фартук украшали очень двусмысленные темные пятна.

Ой, плохо-плохо…

– Вот, мастер, извольте видеть, – инспектор посмотрел на меня с искренним огорчением. – Врет, – и он принялся снимать сюртук. – Запирается, – аккуратно развесил сюртук на спинке стула. – Мешает следствию, – вытащил из манжет запонки… – Бумаги разбросали… – инспектор посмотрел на меня с искренним огорчением.

– Не я! – выдавила я. Стало как-то… нехорошо. Очень-очень сильно захотелось выйти.

– Но остальное-то ты… – усмехнулся инспектор, и принялся закатывать рукава сорочки.

– Ничего, – голос у звероватого оказался хриплым и рычащим. – Девочка просто не подумала, верно? – он неспешно повернул замок в двери – щелкнуло, безнадежно так, как первый ком земли по крышке гроба.

Водрузил на стол саквояж в матерчатом чехле – пятна на нем тоже были… выразительные. Внутри что-то звучно и страшно брякнуло. Звякнул замочком… и с педантичностью хорошей домохозяйки на кухне принялся раскладывать начищенные до блеска инструменты: ножнички, щипчики… Последним появился артефакт-заглушка – в курортных городках такие продаются на каждом углу, чтоб музыка из танцевальных залов спать не мешала. Звероватый тип активировал его небрежным щелчком ногтя – теперь сквозь хлипкую фанерку двери не пробьётся ни один звук, как в каменном каземате.

– Вы… что вы делаете? – я подалась на стуле, вжимаясь в спинку так, что еще немного и тот опрокинется. – Вы же не будете меня… бить?

– Ну что ты, милочка, конечно же, не будем, – ласково-ласково сказал инспектор.

Тип натягивал кожаные перчатки, неторопливо, палец за пальцем.

– Бить женщину… с такой нежной кожей… – инспектор наклонился ко мне и медленно провел по моей щеке подушечкой большого пальца. Обвел контур подбородка… И как ребенка щелкнул по носу. – Следы же могут остаться… на личике… – и вдруг присел передо мной на корточки, заглядывая в глаза снизу вверх. Я торопливо стиснула ноги и сжалась на стуле еще сильнее. – Но и ты должна нас понять, милая… Мы ведь – кто? – его ладонь легла мне на коленку.

– Полиция… – едва слышно прошептала я, опуская глаза на эту самую ладонь, медленным, ласкающим движением скользящую вниз по моей ноге. Поглаживание его пальцев чувствовалось и сквозь шерсть, и сквозь нижнюю юбку…

– Во-от… А ты нам врешь – разве ж это хорошо? – его пальцы доползли до края юбки, скомкали подол и скользнули под него.

Я дернула ногами, пытаясь вырваться – и кольцо его пальцев стиснуло мою щиколотку до боли, а тот тип, Заремба, с неожиданной плавностью шагнул мне за спину.

– Полиция защищает, а не… вот так, – я попыталась оттолкнуться каблуками – стул поехал, ножки заскрежетали по деревянному полу… и уперлись во что-то… в кого-то… Заремба наклонился ко мне, поигрывая медицинским скальпелем, и ухмыльнулся, открывая кривые желтые зубы. Слишком тонкое для его широких ладоней лезвие с неожиданной ловкостью ныряло между пальцами, то прячась в кулаке, то вдруг возникая острым жалом у самой моей щеки.

– Мы защищаем! – инспектор перехватил стул за ножки – моя юбка задралась, открывая чулки. Левый был заштопан под коленкой, и инспектор ухмыльнулся. – От дряней вроде тебя… – и вдруг одним пружинистым движением поднялся, больно стиснул пальцами мой подбородок и запрокинул голову так, что я стукнулась затылком об спинку стула. – А ну говори, быстро!

– Я скажу, честное слово, только не трогайте меня! Пожалуйста… – голос мой упал до шепота. За спиной шумно дышал Заремба, а его толстые пальцы копошились в моих волосах!

– Что скажешь? – инспектор сдавил мне щеки так, что лицо собралось в гармошку.

– Все скажу! – промычала ему в ладонь я. – Что вы хотите!

– Хооороооошооо… – протянул он. – Но только попробуй еще раз соврать и… Заремба!

Заремба натянул прядь моих волос с такой силой, что я взвизгнула и… чик! Отхватил ее у самой головы.

– Ай! – вскрикнула я – кожу обожгло холодом.

– Как тебя зовут? – гаркнул мне в лицо инспектор.

– Летиц…

– Заремба!

– Нет, не надо, не надо! Гортензия… Гортензия Симмонс, вот как!

Его глаза были прямо передо мной – темные, нетерпеливые и злые.

– Видишь, как просто говорить правду, Гортензия Симмонс! – усмехнулся он.

«Просто, как же…» – уныло подумала я.

– Что ты делала в поезде?

– Е… ехала… – промямлила я. Его глаза стали похожи на птичьи – полные запредельной, нечеловеческой ярости, как у охотничьей птицы, так что я зачастила. – Сюда ехала, в Приморск!

– Зачем? – он схватил меня за волосы, отгибая голову назад.

– По… приглашению… – прохрипела я.

– Снова начнешь про де Молино рассказывать, Заремба тебе глаз выковыряет, – ласково