Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Это была реальная надежда покинуть город.

Харьков, который я видел совсем недавно зелёным и цветущим, стремительно превращался в ад. Город был обречён, и это чувствовалось во всём. Наряду с гулом немецких самолётов, главным звуком Тюринки стал непрерывный стук молотков — уезжающие наглухо, крест-накрест заколачивали окна своих брошенных домов досками.

Накануне Пашка тайком водил меня к Журавлевке, и увиденное там стояло у меня перед глазами. Прямо у дороги, на вытоптанном пыльном газоне, три женщины ломами и заступами тяжело долбили сухую августовскую землю. Они копали могилу. Мужчин на Тюринке почти не осталось — все сутками не выходили из цехов, демонтируя станки, загружая их в эшелоны, или уже ушли на фронт. Гроб для погибшего от осколков соседа сколотили из обычного заборного штакетника, и сквозь огромные щели грубых досок отчётливо просвечивала серая мешковина савана.

Люди шёпотом, оглядываясь на редких милиционеров, пересказывали друг другу совсем жуткие вещи. Оказывается, во время первого мощного налёта двадцать седьмого июля несколько немецких фугасов упали прямо на старое Пушкинское кладбище. Бомбы разворотили склепы, и взрывная волна буквально вывернула мертвецов наизнанку, перемешав истлевшие кости прошлых веков со свежими трупами застигнутых налётом прохожих. От этих рассказов у меня, пятидесятилетнего мужика, мороз шёл по коже.

Сам город напоминал растревоженный муравейник. Улицы были забиты сотнями тысяч измученных, запыленных беженцев из Правобережной Украины, которые шли бесконечным потоком, толкая перед собой тележки с узлами и плачущими детьми. Воздух был пропитан едким, першащим привкусом гари — где-то на окраинах догорали разбомбленные склады. Харьков превращался в ловушку, из которой нужно было бежать.

Глава 6

В тот день мы сидели дома в комнате. Бабушка разместила меня в углу у окна, отгородив большой пуховой подушкой, чтобы не попали возможные осколки. Мы решили во время очередного налёта в подвал не бежать, а подушка должна была защитить меня от осколков, если рванёт где-то рядом. Мне было отлично видно, как баба Лиза в сотый раз перебирает наши тюки, со вздохом выбрасывая лишнее.

Я в это время грыз чуть подсоленную луковицу, макая сухой сухарь в кружку с водой. Вдруг за спиной раздался тихий возглас. Бабушка ойкнула и бессильно осела прямо на свой заветный тюк с ковром.

В дверях, тяжело дыша прямо на дорожном чемодане сидела мама Нина. Она плакала и просто не могла встать от пережитого напряжения.

Как⁈

Как она умудрилась пробраться в Харьков? Город ведь закрыли наглухо, поезда шли только на восток, никого чужого со стороны Кавказа в прифронтовую зону и близко не пускали! Но она прорвалась. В ту же ночь, наплевав на наши уговоры, мама Нина утащила меня в сырой подвал под непрекращающийся вой сирен.

Я привычно уснул, уже не обращая внимания на подрагивание земли и далекие звуки взрывов. Женщины же в эту ночь не спали, а собирались в дорогу. Из старой бордовой скатерти с тяжёлыми кистями баба Лиза пошила заплечный мешок и для матери. Утром мама даже покрасовалась в нем перед зеркалом. Нагрузили его прилично, не знаю, сколько килограммов в итоге получилось, но все мои заветные запасы сгущёнки и тушёнки этот импровизированный рюкзак вместил полностью.

Пока мать где-то бегала по инстанциям, бабушка при помощи Павла снова перепаковала тюки, с горьким сожалением выкинув свои тяжёлые чугунные формы для выпекания пирожных и тортов — память о былой мирной жизни. Погладила пушистый мех каракулевого пальто и, вздохнув, тоже оставила его висеть в шкафу. Зато свою зимнюю шапку-кубанку решительно запихнула в чемодан Нины.

Мама приехала из Махачкалы почти без вещей, и бабушка вовсю этим воспользовалась, доверху забив её чемодан полотенцами, чистым постельным бельём и какими-то необходимыми в хозяйстве женскими вещами. Что-то ещё переиначить в тюках баба Лиза больше не успела. В дом влетела взмыленная, запыхавшаяся мать и с порога крикнула, что медлить нельзя — мы срочно грузимся на подводу и едем на вокзал.

Уж не знаю, каких титанических усилий и скольких седых волос ей это стоило. Мама где-то раздобыла деревянную подводу с лошадью. Наспех швырнула туда наши пожитки и возница погнал лошадь в сторону вокзала. Мать же каждую минуту поглядывала на часы, боясь опоздать к эшелону.

Лошадь шла медленно, телега отчаянно скрипела, а время утекало сквозь пальцы. И тут со стороны Корсиковской улицы показался армейский грузовик. В кузове сидели советские солдаты, а в кабине мелькнула фуражка лейтенанта.

Мама Нина сорвалась с подводы как безумная, выскочив прямо наперерез машине и раскинув руки. Грузовик резко затормозил.

— Помогите, ребята! — закричала она, заглядывая в открывшееся окно кабины. — Я жена командира, везу детей!

Какая жена командира? Мой дядя Шура — монтажник на заводе, а отец… отца у Валентина давно не было. Святая ложь во имя спасения, бьющая по чувствам молодых бойцов. И это сработало. Нас подхватили, в мгновение ока закинули наши тюки в кузов к парням. Меня с бабой Лизой усадили в тесную кабину к лейтенанту — и уже через пять минут машина затормозила у перрона.

Лейтенант сам пошёл в забитую людьми воинскую кассу, куда гражданских не подпускали на пушечный выстрел, и лично выправил нам посадочные документы.

Поезд подошёл к перрону уже глубокой ночью. Вокзал был погружён в глухую светомаскировку, фонари не горели, и огромная толпа у путей колыхалась в темноте, как сплошное чёрное море. Посадка оказалась страшной.

Ранее я слышал, что из харьковских тюрем спешно выпустили заключённых, которых не успевали этапировать на восток. И этот уголовный элемент теперь шнырял по вокзалу, пользуясь паникой и полнейшей темнотой. Профессиональное ворьё работало нагло и жестоко.

Они выследили нас почти сразу, ещё на подступах к путям. Один из уркаганов, тенью промелькнувший в толпе, резко вырвал из рук бабы Лизы тот самый материн чемодан. Бабушка даже вскрикнуть не успела — фигура мародёра мгновенно растворилась в чёрной массе людей. Самое ужасное, что в этом чемодане лежали не просто вещи — там был материнский диплом об окончании института и документы на мою пенсию по потере кормильца за отца. Но бежать за вором в этой каше было чистым самоубийством.

Нас несло человеческой лавиной прямо к прибывающему составу. Толпа буквально обезумела. Люди хлынули вперёд, штурмуя узкие двери вагонов и сминая слабых. Мама крепко прижимала меня одной рукой к груди, второй удерживая тюк с вещами. В этой дикой давке нас с ней едва не столкнули с края платформы прямо