Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

жители только-только лениво вводили «потёмки» — наспех закрашивали синей краской стекла окон и вешали плотные занавески, готовясь к светомаскировке. Махачкала жила южной, неторопливой жизнью, совершенно не подозревая, какой ад творится всего в нескольких днях пути к северу.

В Махачкале мы остановились у тёти Тони — вдовы того самого Валентина, которого незадолго до войны при каких-то совершенно тёмных обстоятельствах отравили стрихнином. Мама Нина судорожно искала работу, чтобы получить хлебные карточки, а все мысли бабы Лизы были заняты Шурасиком.

Дядя Шура в это время мотался по Сибири. На Новосибирском заводе у него, как у ведущего электромонтажника, была железная наркоматская бронь от мобилизации. Руководство эвакокомиссии его строго предупредило: если самовольно сорвется обратно на запад искать семью — бронь аннулируют, а самого под трибунал отдадут за дезертирство с оборонного предприятия.

Кому и в какое окошко заводской конторы он в итоге швырнул эту свою спасительную бронь — я не знаю. Но Александр рискнул всем. Настоящий мужик. Он вернулся за нами в пустеющий Харьков и узнал, что мы эвакуировались на юг, в Дагестан, к Антонине.

К слову, в харьковском доме, несмотря на запертые двери, почти не осталось вещей. Скорее всего, большую часть утащила Татьяна, не надеясь на возвращение хозяев. Шурасику повезло, что соседка Зинаида оказалась на месте. Она подробно пояснила, как мы уезжали. И Шура, наплевав на всё, рванул следом за нами.

Догнал он нас в Махачкале всего через десять-пятнадцать дней после нашего приезда. Зашёл весь запыленный, исхудавший, с шальными от бессонных ночей глазами, но живой. Баба Лиза запричитала и бросилась ему на шею, а Нина только тихо закрыла лицо руками. Семья снова была вместе.

В Махачкале мы пробыли недолго. К концу осени сорок первого город напоминал бурлящий, задыхающийся котёл: эшелоны беженцев с запада шли один за другим, с жильём было туго, а с работой — ещё хуже. Зато повсеместно, несмотря на войну, начался учебный год.

Маме Нине каким-то чудом — на одном лишь честном слове и куче розданных обещаний — удалось устроиться учительницей в школу. Жаль не в самой Махачкале, а в маленьком пристанционном посёлке Нефтеразведка, что в Каякентском районе, километрах в семидесяти к югу от окружного центра. Туда, поближе к спасительному школьному пайку и казённой крыше над головой, мы и перебрались всем нашим табором.

Двадцать четвёртого октября голос диктора зачитал очередную тяжёлую сводку Совинформбюро. Бабушка тогда тихо заплакала, обняв Пашку. В их памяти навсегда зафиксируется, что Харьков пал и в него вошли немцы.

До самого декабря мы были вместе. Это были последние недели нашего общего, хрупкого семейного счастья, ценность которого я с высоты своего пятидесятилетнего опыта понимал острее всех.

Быт на Нефтеразведке был простой и незамысловатый. Шурасик устроился местным электромонтёром — чинил проводку на станции, латал оборванные провода и каждый день ждал повестки из военкомата. Свою заводскую бронь он потерял безвозвратно, бегство на Кавказ советская власть ему простила только из-за острой нехватки рабочих рук, но призыв был лишь вопросом времени.

Пашка пошёл в школу и учился весьма неплохо, благо деваться ему было некуда — он сидел в классе прямо перед строгим взором собственной матери. Я же почему-то стал главным объектом всеобщей заботы. Времена стояли голодные, каждая крошка хлеба и ложка каши были на счету, но за нашим скромным столом каждый — и баба Лиза, и мама, и дядя Шура — норовил незаметно пододвинуть свою порцию мне, стараясь уступить младшему самый сытный кусок.

А ещё они помнили, что именно мои запасы, собранные для «экспедиции», очень выручили нас. Мать мимоходом отметила, что в тяжёлые дни дети быстро взрослеют, но заострять внимание на том, что я хорошо читаю и пишу, ей было некогда.

В декабре сорок первого за Шурасиком наконец пришли. Из военкомата принесли предписание о призыве. Баба Лиза запричитала, думая, что сына забирают в окопы под пули, но всё обошлось. В те суровые дни под Москвой Красная Армия несла колоссальные потери в командном составе, и Шуру — как человека технически грамотного, разбиравшегося в чертежах и сложных схемах, — отправили в тыл на ускоренные офицерские курсы артиллеристов.

Письмо от Шурасика пришло в середине зимы. Баба Лиза дрожащими руками развернула серый, сложенный треугольником листок бумаги, исписанный торопливым, убористым карандашным почерком, и мама Нина принялась читать его вслух у керосиновой лампы.

'Здравствуйте, мои дорогие мамуля, Ниночка, Павлик и маленький Валюша! — писал Шура. — У меня всё в порядке, жив-здоров, кормят по курсантской норме, учимся с утра до ночи — изучаем тактику, топографию, матчасть орудий и стрельбу, скоро уже выпуск и присвоение званий.

Хочу рассказать вам одну историю, которая стряслась у нас в первые дни в курсантской столовой. Парни в нашем взводе подобрались молодые, горячие, многие голода хлебнули в тылу. И вот в самый первый обед, едва дежурный успел поставить на стол тарелку с пайками, как эти будущие лейтенанты — раз-раз! — и в мгновение ока похватали весь хлеб себе. Да ещё и про запас каждый возле своей миски по два куска уложил. Кто побойчее — набил брюхо, а паре человек из интеллигентов вообще ничего не досталось. Стоят, глазами хлопают.

Я на это посмотрел, но скандалить не стал. На следующий день сел за стол первым. Хлеб принесли — я спокойно взял один кусок, положил рядом. Посмотрел на парней и демонстративно взял второй, для соседа. А потом зыркнул на них и говорю: «Вы же завтра взводами командовать пойдёте, под пули людей поведёте. Как вы им в глаза смотреть будете, если сегодня у своего же товарища последнюю корку изо рта рвёте?»

Пристыдил я их, в общем. Несколько дней из-за этого дела мне самому пришлось походить впроголодь, норму свою недобирал. Зато подействовало. Постепенно у нас за столом все отвыкли жадничать. Теперь сидим как люди: делим строго поровну. Так что за меня не переживайте, коллектив у нас теперь крепкий, боевой…'

Нина дочитала письмо и тихо смахнула слезу, а Пашка шмыгнул носом. Я уважительно хмыкнул. Дядя Саша даже в суровых условиях курсантской казармы умудрялся оставаться Человеком с большой буквы. Он не просто учился на командира — он уже там, в тылу, лепил из вчерашних испуганных пацанов настоящих офицеров, которые на фронте не бросят своих солдат.

На Нефтеразведке мы едва дотянули до весны. Барак, оставшийся от геологов-нефтяников, был насквозь дырявым. Стены светились щелями, весенние каспийские дожди лили прямо нам на головы, а чинить всё это