Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

счётах. А она стоит спокойно, ждёт. Тут Матвей вошёл. Директор ему и говорит: «Наверное, ваша дочь по математике учится только на отлично?» А когда узнал, что по арифметике она как раз успевает хуже других предметов, очень удивился.

Чем больше я узнавал о матери, тем сильнее поражался её судьбе. Не знаю, почему девушка, выросшая в достаточно обеспеченной семье, так искренне приняла революцию. Казалось бы, ей было что терять. Образование она получила по тем временам прекрасное. Причём не столько по настоянию деда, сколько благодаря бабе Лизе. Та всю жизнь жалела, что сама не смогла выучиться как следует, и потому решила, что дочь обязательно должна получить образование.

Школу с педагогическим уклоном Нина окончила в 1923 году.

Семье в те годы пришлось очень тяжело. Во время денежной реформы дед потерял все свои накопления. Их и без того было немного, а кормить нужно было пятерых. Работал он тогда в столовой, где в качестве пайка выдавали жидкий пшённый суп. Торговля до 1921 года оставалась запрещённой, муку достать было негде. В довершение беды однажды ночью воры обчистили квартиру так, что деду утром оказалось не в чем идти на работу, которую, к слову, и без того было непросто найти.

Именно в такой обстановке Нина оканчивала школу. Выпускникам предлагали, если они соглашались, направления в деревню — работать в ликбезах. Жалованье было мизерным, зато для семьи становилось на один голодный рот меньше. Так мать и оказалась на хуторе Горькая Балка.

Учителей тогда катастрофически не хватало, и в уездном отделе народного образования ей предложили место в однокомплектной начальной школе. Со всеми четырьмя классами занималась одна молоденькая учительница. В первую смену приходили первый и третий классы, во вторую — второй и четвёртый. Остальное время Нина возилась с ребятней, играла с ними в горелки, лапту и другие деревенские игры.

Как-то приехал инспектор. Посидел на уроках, сделал несколько строгих замечаний, а позже, уже на уездной конференции, неожиданно поставил молодую учительницу в пример другим.

О первых месяцах своей педагогической карьеры мать рассказывала со смехом.

— Привезли меня на хутор уже затемно, — вспоминала она. — Возница завёл в избу. Хозяйка поставила передо мной кружку кваса и спрашивает: «Хлеб с маслом будешь?» Я отвечаю: «Ну, намажьте». А она говорит: «У нас не мажут. У нас олия», — и подала ломоть хлеба, политый душистым подсолнечным маслом.

Рядом находился маслозавод, поэтому растительного масла было вдоволь. После городского голода этот простой хлеб с солью и пахучей олией показался ей настоящим лакомством. Вскоре такая еда стала для неё почти ежедневной.

Жалованье учителям выдавали редко и нерегулярно, поэтому кормила молодую учительницу вся деревня. Кто-нибудь из учеников приносил утром несколько картофелин, кто-то — крынку молока, кто-то — пару поленьев, а кто-то — стакан мёда. Нину жалели: она и без того от природы была тоненькой, словно тростинка.

Я невольно покачал головой. Даже родив двоих сыновей, мать так и осталась худенькой, почти хрупкой женщиной. И тем труднее было представить, сколько мужества потребовалось этой «тростинке», чтобы потом приехать в Харьков и вывезти нас в безопасное место.

Глава 8

Чеченцев в станице основательно «поприжали». Окружную комендатуру усилили регулярными частями Красной Армии, и в Ассиновской навели относительный порядок. Но самое удивительное случилось, когда в станице появился лётный девчачий полк — тот самый знаменитый пятьсот восемьдесят восьмой, ночных бомбардировщиков, девчонок из которого немцы со страху прозвали «Ночными ведьмами».

Нам с Пашкой теперь дома не сиделось. Пацаны целыми днями бегали к саду смотреть на девушек в новеньких, ещё пахнущих складом синих комбинезонах и суконных пилотках, из-под которых выбивались озорные девичьи кудри. Им всем было лет по девятнадцать, совсем молодые, а ведь каждую ночь летали бомбить немецкие танки под Моздоком! Свои хрупкие фанерные самолётики По-2 они прятали прямо под ветками старых яблонь и груш, маскируя от воздушной разведки. Днём на этой поляне мирно паслись станичные коровы, а с наступлением темноты лётчицы выкатывали машины на старт.

По соседству с ними, прямо напротив станичной школы, где работала мама, под густыми кронами вековых деревьев стояли врытые в землю, закиданные маскировочными сетями танки «Т-34». Из школы то и дело выбегал чумазый, промасленный танкист в шлемофоне, крича мальчишкам:

— Эй, орлы! А ну-ка помогите веток свежих нарезать для брони, а я вам за это пустые гильзы от пулемёта отдам!

Летом и осенью мама с бабой Лизой работали в местном совхозе. Труд был тяжёлый, от зари до зари, зато расплачивались не только деньгами, но и натурой — учителям и совхозным работникам регулярно выдавали зерно и муку. Мама ухитрилась взять сразу две ставки в школе, а бабе Лизе, как приезжей, выделили хороший участок под огород.

Богатым урожай не назовёшь, но кое-какие запасы на зиму всё же сделали. Убрали лук, морковь, свёклу, несколько тыкв, огурцы и помидоры. Не хватало только картошки. И дело было не в размере огорода — посадочного материала попросту почти не осталось.

Жизнь в Ассиновской на пару месяцев стала сытой и на удивление спокойной. В погребе теперь стоял полный мешок белой совхозной муки, а в кадушках солились огурцы и помидоры со своего огорода.

Баба Лиза, почувствовав твердую почву под ногами, даже умудрилась завести на подворье гуся. Она деловито откармливала птицу зерновыми отходами, ласково похлопывая его по жирному боку:

— Расти, расти, серый. Вот доживём до зимы, на Рождество Христово мы тебя зажарим по моему старому рецепту — с яблоками да корочкой. Лишь бы Шурасик к празднику весточку прислал…

Я смотрел, как бабушка возится во дворе, как Пашка чистит перочинным ножом очередную пулеметную гильзу, и тепло улыбался. Война катилась где-то совсем рядом, за Сунженским хребтом ухали тяжёлые орудия, по ночам над головами стрекотали моторы «ночных ласточек», но здесь, в казачьей станице, среди запаха антоновских яблок, муки и спеющих груш, наша семья обрела свой маленький, надежный тыл.

Да! Чуть не забыл рассказать! В середине сентября, сидел я во дворе с хозяйской девчонкой, перебирая горох. Денёк стоял по-осеннему тёплый, сонный. Вдруг тишину разрезал истошный, захлебывающийся крик бабы Лизы:

— Валя! Нина! Шура приехал! Шура-а-а!!!

У неё от избытка чувств всё перемешалось в голове, бабушка кричала все имена подряд, лишь бы выплеснуть эту оглушительную радость. Бросившись к забору, я увидел, как баба Лиза трясущимися руками схватилась за железный засов калитки и от волнения никак не может его отодвинуть. Я подскочил, рванул задвижку на