Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Потом попробовала учиться в мореходном училище в Херсоне. Во время практики в порту Махачкалы ей даже предложили остаться на постоянную работу, пообещав должность заместителя начальника порта. В знак серьёзности намерений за ней сразу закрепили служебный катер. Но в итоге Нина, бывшая гимназистка, поняла, что работать в сугубо мужском коллективе, где крепкое словцо было обычным способом общения, ей не по душе. В конце концов она вернулась к тому, с чего когда-то начинала, — поступила в Махачкалинский педагогический институт.

Дальше я уже почти ничего не запомнил. Усталость всё-таки взяла своё. Засыпая под негромкие голоса взрослых, я ещё слышал обрывки воспоминаний, но вскоре провалился в сон.

Когда проснулся, Шуры дома уже не было. Он ушёл затемно. Баба Лиза, с припухшими от недосыпа глазами, как ни в чём не бывало хлопотала по хозяйству, а я сидел за столом и мысленно перебирал всё, что услышал этой ночью.

Двадцать первого октября сорок второго года пришло письмо от Шурасика. Почтальонка протянула маме Нине серый бумажный треугольник, на котором синел прямоугольный штамп: «Проверено военной цензурой». Мы сели вокруг стола, и Нина радостным голосом начала читать:

'Здравствуйте, мои дорогие мамочка, Нинуся, Павлик и Валюша!

Пишу вам, можно сказать, с самого переднего края, прямо перед большим делом. Времени совсем в обрез, карандаш тупится, пишу на колене на ящике из-под снарядов, пока хлопья тумана с гор спускаются. У меня всё хорошо, жив-здоров, обмундирован по-зимнему, выдали добротные суконные обмотки и теплый ватник. Кормят сейчас неплохо, правда, с водой в горах туго, таскаем в термосах на себе по кручам.

Места здесь красивые. Кругом вековые буковые леса, скалы да такие крутые ущелья, что голова кружится, когда вниз смотришь. Дороги — сплошной камень и мазутная грязь. Лошади наши кавалерийские и тягачи в этих кручах вязнут, скользят по скальной породе, так что свои пушки на огневые позиции прём на руках — на веревках и лямках в гору затаскиваем, жилы рвём. По ночам сыро и холодно, накатники у орудий леденеют, но мы костров не жжём — маскировка строжайшая. Немец сидит на соседнем хребте, швыряет мины. Мы с комвзвода оборудовали наблюдательный пункт на самой скале, отсюда его позиции через стереотрубу видать как на ладони. Наш дивизион держит перевалы крепко, снарядов пока хватает — бьем фашистов прямой наводкой по ущельям.

Вы за меня не убивайтесь, я теперь командир обстрелянный, артиллеристы у меня во взводе золотые, панорамы наводят без промаха. Настроение у всех боевое. Мы этого гада к морю не пустим, назад ему дороги нет, здесь, в кавказских камнях, его батареи и закопаем. Ниночка, береги маму и малых. Пашка, расти настоящим мужчиной и помогай старшим. Валюша, слушайся бабу. Ежели долго не будет весточки — не думайте худого, просто почта из этих ущелий ходит туго.

Крепко всех вас целую и обнимаю. Ваш Шура'.

Цензура вымарала все географические названия, но по упоминанию буковых лесов, скалистых перевалов и близости моря было совершенно ясно — артиллерийский дивизион лейтенанта Жерикова перебросили на Туапсинское направление. Туда, где сейчас решалась судьба всего Кавказа.

Я помнил по хроникам будущего, что немецкие егерские дивизии предприняли самый яростный, кровавый штурм Туапсе через Гойтхский перевал. Мой дядя, наводя свои орудия по ущельям, писал это письмо примерно в то время.

— Погонят немца, обязательно погонят, — попытался успокоить бабушку.

— Обязательно, — согласилась она со мной.

Наша жизнь в станице потекла своим чередом. Лишь незначительное событие немного взволновало. Мама Нина возвращалась из школы после затянувшегося педсовета. Улицы были пусты и тихи. И вдруг в этой осенней тишине ей послышался голос Шурасика:

— Нина!

Одержимая безумной, вспыхнувшей надеждой, мама сорвалась с места и пулей метнулась домой, твёрдо уверенная: Шурасик опять отпросился из части! Он пробрался к нам на побывку, сидит сейчас в хате! С разбегу Нина ворвалась в сени, тяжело дыша и раскинув руки:

— Шура! Шурочка!

Шуры не было. У печи мирно возилась баба Лиза, а Пашка при свете каганца читал книгу. Бабушка удивлённо посмотрела на запыхавшуюся дочь:

— Ниночка, бог с тобой, ты чего?

— Мне показалось, мам… На улице. Словно позвал кто-то. Так ясно, Сашкиным голосом… — тихо, растерянно прошептала она. Может, его ранили, и он позвал меня?

— Бог с тобой, — снова повторила бабушка и перекрестилась. — Обычно мать зовут. Случись с Шурасиком что плохое моё сердце почуяло бы.*

Чтобы успокоить Нину, да и самих себя, мы устроили в тот вечер тихий вечер воспоминаний. Баба Лиза достала медный глечик, заварила пахучий травяной чай, и женщины допоздна вполголоса вспоминали харьковскую жизнь, кулинарные секреты деда Матвея и то, как Шурасик маленьким мальчиком таскал из лавки изюм для пирожных. Из этого теплого омута прошлого им не хотелось возвращаться в холодную реальность сорок второго года.

А реальность эта с каждым днем становилась всё страшнее. Небо на горизонте больше не бывало полностью черным: там, со стороны нефтепромыслов, третью неделю горел Грозный, окрашивая тучи в зловещий багровый цвет. Налеты стали делом обыденным. Инстинкт самосохранения обострился до предела, причем не только у людей — первыми на приближение немецких бомбардировщиков реагировали собаки. Стоило им со двора с отчаянным визгом броситься к укрытию, как мы, бросая всё, уже на автомате летели следом. Сидели часами в сыром погребе, в кромешной темноте, втиснувшись между бочками с квашеной капустой и солеными огурцами, прислушиваясь к глухому, уханью разрывов.

Когда канонада стихала и мы выбирались наружу, холодный прифронтовой декабрь снова вступал в свои права. К декабрю баба Лиза окончательно откормила своего серого гуся. Из-за участившихся ночных налётов и сильных заморозков птицу пришлось перевести на легальное положение прямо к нам в хату. Гусь чувствовал себя полноправным хозяином: важно маршировал по комнате, грозно шипел на Пашку и, как метко выражался брат, поминутно оставлял на чисто вымытом полу свои «визитные карточки».

Мы с Павлом вздыхали, ругались, но послушно убирали за пернатым постояльцем, понимая, ради чего терпим эти бытовые неудобства. За свою наглость гусь в итоге жестоко поплатился головой прямо накануне праздника. Баба Лиза зажарила его по всем строгим правилам старого харьковского кондитерского искусства — корочка получилась золотистой, хрустящей, а по хате поплыл такой одурманивающий аромат ванили и антоновских яблок, что у нас слюнки текли ещё с полудня.

И даже ёлка у нас была самая настоящая! Пашка притащил из лесничества пушистую, пахнущую морозной смолой лесную красавицу. Денег на фабричные стеклянные шары, понятное