Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Улыбающийся дядя Шура стоял в длинной серой армейской шинели и казался мне более крупным, чем я его запомнил. Из-под пилотки выбивался чуб, а на воротнике поблескивали новенькие командирские петлицы. Он сгрёб нас с бабой Лизой в одну охапку своими ручищами и прижал к груди крепко. А мы и не трепыхались, уткнувшись носами в колючее, пахнущее махоркой и дымом сукно шинели.

Едва вырвавшись из объятий, я пулей выскочил на улицу. Заорал станичным пацанам, чтобы немедленно искали и звали Павла, а сам на всех парах дунул через плетни на совхозный огород — за матерью.

— Шурасик приехал! — закричал я ещё издалека, задыхаясь от бега.

Нина вздрогнула, выронив тяпку и ворох убранной ботвы. И тоже припустила к дому. Бежала во весь дух, боясь растерять драгоценные секунды.

Пока мы бегали, баба Лиза уже развила кипучую деятельность. Бабушка сняла с сына гимнастёрку и галифе и тут же замочила всё обмундирование в крутом щёлоке. Когда мы с мамой, запыхавшись, влетели в хату, Шурасик уже сидел за столом — чистый, пахнущий распаренным телом, переодетый в свои старые гражданские брюки и рубашку, которые бабушка сберегла.

На этот шум заглянула и хозяйка дома. Проникшись моментом, она с поклоном выставила на стол бутыль крепкого, как слеза, самогона и выложила несколько тугих кип из цельных высушенных листьев золотистого табака — в сорок втором году это был самый ценный дар для любого солдата.

— Ох, Нина, повезло-то как, — улыбался Шурасик, обнимая сестру. — Наша маршевая колонна на Грозный идёт. Прямо по шоссе, тут всего в двенадцати километрах от станицы. Командир у нас золотой человек оказался, отпустил меня на побывку. Но строго-настрого наказал: до утра, до подъёма быть строго в расположении. Так что ночь у нас есть, родные. Целая ночь.

Мы сели за стол. Пашка жадно ловил каждое слово дяди, баба Лиза то и дело подкладывала сыну лучшие куски, а мама почти не притрагивалась к еде, лишь смотрела на Шуру, будто стараясь запомнить его лицо. Нам была подарена единственная ночь перед тем, как он уйдёт на фронт, и все понимали это, хотя вслух никто не произносил.

Разговор сам собой ушёл в прошлое.

Вспоминали, как Шура первым уехал на большую стройку под Махачкалой, где возводили оборонный Торпедный завод. Рядом с ним рос рабочий посёлок — Двигательстрой. В моё время это уже город Каспийск, а тогда — несколько улиц среди песков, колючая проволока вокруг завода и бесконечная стройка.

— Потом уж и мы подтянулись, — улыбнулась баба Лиза. — Матвей в столовую устроился. Хорошая была работа.

— А ты, мама, больше всех любила наши разговоры про соцсоревнование, — засмеялся Шура. — Всегда переживала, чтобы моя бригада первой стала.

— Так мне все дома отчитывались, — не без гордости ответила она. — И ты, и отец. Как же мне было не переживать?

Оказывается, дед в то время работал шеф-поваром в заводской столовой. Таких подробностей семейной жизни я раньше не слышал.

Потом разговор незаметно перешёл к маме.

Со своим вторым мужем — моим здешним отцом — Нина познакомилась в поезде Махачкала — Двигательстрой. В посёлке они, конечно, знали друг о друге, но судьба свела их именно в дороге. К тому времени мама работала художественным руководителем заводского клуба, одновременно заочно училась в сельскохозяйственной академии в Гатчине на отделении свиноводства, а ещё успевала писать статьи, очерки и фельетоны для «Дагестанской правды». Вскоре её пригласили сотрудничать и с заводской многотиражкой «Даёшь двигатель!».

Она же привлекла Юрия к художественной самодеятельности. Вместе они играли в спектакле Островского «Без вины виноватые»: мама исполняла роль Кручининой, а отец — Незнамова. Как оказалось, театральная сцена была ему не чужда. Ещё студентом он по вечерам подрабатывал в Махачкалинском театре, так что опыт у него уже имелся.

Сам Юрий происходил из небогатой семьи белорусских дворян. Впрочем, дворянское происхождение в семье было скорее поводом для добродушных шуток, чем предметом гордости.

— Какой же он дворянин? — смеялась бабушка. — С семи лет работал.

Родителей Юрий лишился совсем ребёнком. Отец и мать отравились красной рыбой и умерли в один день. С тех пор Юра рос фактически сам. Зимой в Минске, ещё семилетним мальчишкой, возил на санках чемоданы пассажиров от вокзала. Такую работу местные мальчишки в шутку называли «ВРИДЛО» — временно исполняющий обязанности лошади.

После свадьбы Юрий поселился у Жериковых. Баба Лиза вспоминала, что дом снова ожил.

— Всё стало как при Вале, — улыбалась она. — По вечерам песни, семейный оркестр, шутки, анекдоты. Каждый старался другого переврать.

Насколько я понял, они с Шурой были очень дружны. Дядя вспоминал Юрия тепло, без пафоса, как настоящего друга.

На заводе отец занимал какую-то инженерную должность, связанную с механизацией. В подробностях я так и не разобрался. Зато узнал, что однажды предприятие приезжал инспектировать сам Серго Орджоникидзе. Отцу тогда досталось за грязь в рабочих бараках, а вот деда, работавшего шеф-поваром заводской столовой, Орджоникидзе, наоборот, похвалил. Пообедал в столовой и остался доволен.

Удивляло, когда эти молодые, деятельные люди успели обзавестись ребёнком, то есть мной… точнее, Валентином.

По контракту Юрия на год направили в Среднюю Азию, на строительство Чирчикстроя, начальником механизации головного узла. Работы было невпроворот. Помимо основной службы существовали бесконечные собрания, общественная нагрузка, партийные поручения. Похоже, именно тогда отец окончательно подорвал здоровье. Сказалось всё: голодное сиротское детство, студенческие годы, постоянные простуды на стройках. К моменту возвращения в Двигательстрой он уже серьёзно болел. Врачи поставили скоротечную чахотку. Завод отправил его лечиться в Ялту, но оттуда Юрий вернулся ещё слабее.

Пашка давно уснул под негромкие разговоры взрослых. Я тоже лежал с закрытыми глазами, из последних сил борясь со сном, надеясь услышать то, что при детях обычно не рассказывают.

Юрий умер двадцать седьмого января 1937 года. И, как ни страшно это звучит, своей смертью он спас Нину. Почти весь состав редакции заводской газеты арестовали. Добрые души предупредили мать, что следующий «ворон» прибудет за ней. Но именно в эти дни умер муж — известный человек, которого хоронили всем заводом.

После похорон, громких речей и обещаний «не забыть товарища» от Нины отстали. Возможно, вдову пожалели. Возможно, сработало что-то ещё. Как бы там ни было, арест её миновал.

Из редакции она, разумеется, ушла сама. Вскоре ей предложили другую работу — преподавать на курсах мастеров, ставших впоследствии основой системы профтехобразования. Свиноводческую академию она бросила. Не