Чужая корона - Enrique95

«Вот в чём разница между тем, что я помню из книг, и тем, что вижу сейчас, — подумал Дмитрий, идя дальше вдоль шеренги под грохот барабанов и палящее солнце. — Историки пишут о слабой, плохо вооружённой армии, будто это приговор заранее. Но слабое вооружение — не то же самое, что слабый дух. Эти люди пойдут за мной — за Лопесом — куда угодно, не потому что верят в тактическую мудрость своего командования, а потому что верят в саму страну, в право не склониться перед соседями втрое крупнее. Это капитал, которого не было ни у одной армии, с которыми я имел дело раньше. Вопрос в том, сумею ли я не растратить его так, как растратил его настоящий Лопес — бросая этих людей волна за волной под картечь превосходящего противника, вместо того чтобы поберечь этот дух для войны, которую можно вести умнее».

Он прошёл вдоль артиллерийских батарей, выставленных на левом фланге, — пушки, отлитые, судя по маркировке, теми самыми литейными мастерскими в Ибикуи, о которых утром говорил Мендес, стояли не в идеальном порядке, но ухоженные, с расчётами, чётко знавшими своё место у орудий. Кавалерийский эскадрон, гарцевавший ближе к дальнему краю поля, произвёл ещё более двойственное впечатление: лошади были хороши — крепкие, привычные к местному климату, — но сёдла и упряжь выглядели разномастно, собранные, казалось, с миру по нитке, а сабли у половины всадников оказались скорее фамильными реликвиями, чем современным боевым оружием.

Смотр завершился прохождением торжественным маршем — шеренги, одна за другой, проходили перед импровизированной трибуной под барабанный бой, и Дмитрий, стоя рядом с Ресквином и принимая приветствия, чувствовал, как что-то внутри него — не Лопеса, а именно его, Дмитрия, инструктора, потратившего пятнадцать лет жизни на то, чтобы превращать необученных мальчишек в солдат, — откликается на вид этих шеренг с болезненной, почти отеческой тревогой. Потенциал был — виден невооружённым глазом, в каждом развороте плеч, в каждом синхронном шаге. Не хватало того, что невозможно было выковать за оставшиеся месяцы: современного оружия, системы снабжения, способной прокормить и вооружить такую массу людей в затяжной войне, и, самое главное, — командиров, умеющих беречь этот человеческий капитал, а не бросать его волнами на укреплённые позиции противника, как это, если верить его собственной, исторической памяти, произойдёт слишком, слишком скоро.

— Впечатляет, ваше превосходительство? — спросил Ресквин, когда последняя шеренга скрылась за казармами, и в его голосе прозвучала неприкрытая гордость человека, всю жизнь посвятившего этой армии.

Дмитрий помолчал, подбирая слова, — и на этот раз не для того, чтобы скрыть незнание, а потому что ответ, который складывался внутри, был слишком тяжёл, чтобы произнести его легко.

— Дух этих людей впечатляет больше, чем что-либо ещё, что я видел за последние два дня, генерал, — сказал он наконец. — И именно поэтому я не намерен растрачивать его впустую. Мне нужен план — не смотра, а того, как превратить этот дух в армию, способную побеждать не числом жертв, а умением. Дайте мне неделю, и я хочу видеть на столе полный разбор: сколько у нас действительно обученных резервов, сколько времени нужно на переподготовку, и что мы можем сделать с вооружением до того, как Мендес получит свои станки из-за океана.

Ресквин чуть прищурился — тем же взглядом, каким смотрел на него утром Мендес, взглядом человека, пытающегося понять, кто на самом деле стоит перед ним под знакомым лицом, — но вслух сказал лишь короткое «Слушаюсь, ваше превосходительство» и, отдав честь, отправился отдавать распоряжения.

Дмитрий ещё немного постоял на опустевшем плацу, глядя на поднятую маршем пыль, медленно оседавшую в неподвижном полуденном воздухе, и думал о том, что впервые за эти два с половиной дня почувствовал не страх разоблачения и не тяжесть чужой роли, а нечто похожее на профессиональный азарт — азарт человека, которому дали армию, полную нерастраченного потенциала, и время, пусть отчаянно короткое, чтобы не дать этому потенциалу сгореть так, как сгорел он в той истории, которую Дмитрий помнил из учебников.

Вернувшись во дворец после смотра, Дмитрий обнаружил на письменном столе кабинета, куда он распорядился складывать все документы, требующие его внимания, толстую папку с гербовой печатью казначейства — судя по всему, ещё одно наследие вчерашних распоряжений настоящего Лопеса, о содержании которых он мог теперь только догадываться. Он опустился в кресло, чувствуя, как усталость после долгого утра на солнце тяжело оседает в непривычном, рыхлом теле, и раскрыл папку, готовясь к очередному часу разбирательства в делах, о которых чужая память подсказывала лишь обрывки.

То, что открылось ему на первых же страницах, оказалось интереснее, чем он ожидал, — не сухие цифры бюджета, а нечто похожее на устройство целой экономической машины, выстроенной ещё покойным Карлосом Антонио Лопесом и унаследованной сыном почти без изменений. Государство здесь не просто собирало налоги — оно владело почти всем, что имело значение: обширными поместьями, называвшимися «эстансиас де ла патрия», землями республики, чьи стада скота и урожаи шли не частным торговцам, а напрямую в казну; монополией на экспорт йерба-мате и древесины кебрачо, двух главных статей парагвайской торговли с внешним миром; собственными мануфактурами — той же литейной в Ибикуи, о которой утром рассказывал Мендес, текстильными мастерскими, верфью, строившей суда для скромного, но растущего флота.

«Вот что странно, — подумал Дмитрий, листая страницы, испещрённые колонками цифр, — по всем канонам, которые я помню из учебников, государственная монополия на торговлю должна душить экономику, а не развивать её. Но здесь, похоже, работает иначе — именно потому, что вся выручка от йерба-мате и кебрачо идёт не в карманы отдельных плантаторов и не утекает за границу через иностранных посредников, а напрямую в казну, из которой затем финансируются и литейные мастерские, и закупка оружия, и жалование армии. Пока эта система работает — а она, судя по всему, работает, — Парагвай остаётся редким на этом континенте примером страны без внешнего долга, без зависимости от иностранного капитала. Уникальное положение. И одновременно — ловушка».

Он отложил страницу и потёр виски, чувствуя, как за скупыми цифрами бюджета встаёт куда более серьёзная картина, чем простое сравнение сильных и слабых армий. Экономическая независимость, которой так гордился, судя по всему, покойный отец, оборачивалась медалью о двух сторонах: закрытая, самодостаточная экономика позволяла содержать армию и не кланяться иностранным банкирам, но она же означала, что в случае долгой войны, войны на истощение, Парагваю неоткуда будет взять ни кредитов, ни промышленных мощностей, способных быстро