Чужая корона - Enrique95

Дверь кабинета приоткрылась без стука — привилегия, которой, как Дмитрий уже успел заметить, пользовался в этом доме только один человек, помимо Элизы.

— Работаешь даже после смотра, — сказал Венансио, входя с той же стопкой бумаг под мышкой, что была у него и накануне утром, хотя выражение лица на этот раз было спокойнее, без вчерашней тревоги. — Управляющий казначейством прислал квартальный отчёт, я так понимаю?

— Да, — сказал Дмитрий, откладывая перо. — Скажи мне, Венансио, как брат брату, а не как министру верховному правителю: насколько устойчива эта система? — Он обвёл рукой разложенные на столе страницы. — Государственные мануфактуры, монополия на мате и кебрачо — всё это выглядит внушительно на бумаге, но выдержит ли оно затяжную войну, если до неё дойдёт?

Венансио, до этого явно готовившийся к рутинному докладу, чуть помедлил, будто вопрос застал его врасплох самой своей прямотой.

— Отец строил это на десятилетия мира, Франсиско, — сказал он наконец, садясь напротив. — Монополия хороша, когда можно спокойно продавать мате в Буэнос-Айрес и Европу и покупать станки и оружие на вырученное серебро. Но если начнётся война с Бразилией, а тем более с Аргентиной, — а через аргентинскую территорию идёт добрая половина нашей торговли рекой, — эти же реки, которые нас кормят, превратятся в оружие против нас. Перекроют Парану — и вся наша экономическая независимость станет независимостью от еды, лекарств и пороха.

Дмитрий слушал, и брат, сам того не желая, только что подтвердил его худшие подозрения: система, задуманная как крепость, при осаде оборачивалась ловушкой без запасного выхода. Все нити — экспорт мате, импорт оружия, само существование мануфактур, зависевших от привозного металла и оборудования, — сходились в одной точке: свободном судоходстве по реке, контроль над которой в случае войны с коалицией соседей переставал быть в руках Асунсьона.

«Значит, вот вторая половина задачи, — подумал он, глядя на разложенные перед ним отчёты казначейства уже не как на скучную бюрократию, а как на карту слабых мест, которую предстояло укреплять с той же серьёзностью, что и армию. — Мало перевооружить войска. Нужно создать запасы — пороха, металла, лекарств, — прежде чем река перестанет быть дорогой и станет петлёй на шее. Нужно искать обходные пути снабжения, пока не поздно, — через территории, которые не так легко блокировать. И нужно решить, что делать с монополией самой по себе: может, для военного времени её стоит перестроить не для максимизации прибыли, а для максимальной устойчивости».

— Подготовь мне полный список того, что мы производим сами и что вынуждены ввозить, — сказал он вслух. — Отдельно — то, без чего армия не может обойтись: металл, селитра, порох, медикаменты. И узнай, есть ли способ доставлять это не только рекой — через территорию Боливии, например, или другими сухопутными маршрутами, даже если это дороже и медленнее.

Венансио посмотрел на него с тем же выражением, что и Ресквин на плацу, — смесью уважения и растерянности человека, пытающегося понять, откуда в старшем брате вдруг взялась эта непривычная методичность.

— Ты второй день задаёшь вопросы, которые отец задавал бы, а ты — нет, — сказал он тихо, без осуждения, скорее с любопытством. — Что с тобой случилось этой ночью, Франсиско?

Дмитрий посмотрел на брата — на человека, чья судьба в реальной истории, которую он помнил, оказалась не менее трагичной, чем судьба самой страны, — и в который раз за эти два с половиной дня почувствовал тяжесть необходимости лгать тем, кто заслуживал правды больше всех.

— Может быть, — сказал он наконец, повторяя вчерашний ответ Элизе почти дословно, — мне просто хватило одной ночи, чтобы понять, сколько всего я раньше не удосуживался замечать.

Венансио медленно кивнул, не до конца убеждённый, но, видимо, решивший не давить дальше, и потянулся за отчётом казначейства, чтобы вместе с братом углубиться в цифры, из которых предстояло построить не просто оборону страны, а её выживание в войне, которая, Дмитрий знал это точно, была уже гораздо ближе, чем кто-либо из сидевших сейчас в этом кабинете мог себе представить.

Глава 9

Вечер после разговора с Венансио выдался неожиданно шумным: едва казначейские отчёты были убраны обратно в папку, а сам брат отправился с поручением насчёт сухопутных маршрутов снабжения, как в кабинет заглянул адъютант с докладом о том, что на площади перед дворцом уже собирается толпа — по случаю праздника, о котором чужая память подсказала Дмитрию лишь в последний момент: годовщина восшествия на престол покойного отца, дата, которую в этой стране, судя по всему, отмечали с не меньшей торжественностью, чем иные европейские монархии отмечают коронации.

— Ваше превосходительство должны выйти на балкон к девяти, как обычно, — сказал адъютант тоном человека, зачитывающего давно заученный протокол. — Собралось, наверное, тысяч пять, не меньше. Хор уже репетирует гимн.

Дмитрий отпустил его коротким кивком и подошёл к окну кабинета, откуда уже доносился нарастающий гул толпы — не тот организованный рёв, каким встречали его на плацу утром, а более пёстрый, живой звук множества голосов, музыки нескольких оркестров, настраивающих инструменты вразнобой, и детского смеха, перемешанного с криками торговцев, успевших разбить лотки прямо на площади.

Когда он в сопровождении Венансио вышел на широкий каменный балкон над главным входом дворца, площадь внизу оказалась залита не только вечерним, быстро гаснущим светом, но и десятками факелов, расставленных вдоль периметра, — и вид этот, при всей своей провинциальной простоте, поразил Дмитрия куда больше, чем утренний смотр войск. Там, на плацу, он видел дисциплину и нужду. Здесь, на площади, он видел нечто иное — искреннюю, почти религиозную восторженность толпы, встретившей его появление таким шквалом криков, что несколько секунд ему казалось, будто сам воздух над площадью дрожит от звука.

— ¡Viva López! ¡Viva el Mariscal! — катилось волнами от одного края площади до другого, подхватываемое снова и снова, и Дмитрий, стоя у резной балюстрады с поднятой в приветствии рукой, чувствовал, как эта волна восторга накатывает на него с физической силой, почти осязаемо, не как абстрактная лояльность подданных, а как нечто, что можно было бы назвать любовью — слепой, безусловной, той, что не задаёт вопросов и не требует доказательств.

«Вот она, — думал он, вглядываясь в лица внизу, освещённые пляшущим светом факелов, — та самая сила, из которой рождаются и величайшие подвиги, и величайшие катастрофы. Эти люди готовы идти за мной — за Лопесом — куда угодно не