Времена не выбирают - Игорь Черемис

у Бобкова были дела и помимо меня. Дело в том, что некий отказник решил взбрыкнуть и прямо с утра пытался прорваться в американское посольство. К диссидентам он не относился, хотя тут вполне подходила знаменитая одесская формула — никто не знал, где заканчивались диссиденты и начинались отказники. Но в данном случае Пятое управление могли обвинить только в отсутствии экстрасенсов, но нас всё же зацепили — мол, надо было предвидеть и предотвратить. Отказник, разумеется, никуда не прорвался, и сейчас решался вопрос о передаче его дела в юрисдикцию Комитета — а это явная статья об измене Родине и серьезный срок, во время которого он не только в Израиль уехать не сможет, но и выйти из колонии — тоже.

Но этот отказник меня касался слабо, хотя тревога начальства могла закончиться чем угодно.

— А зачем, Филипп Денисович? — спросил я.

— Что — зачем? — он всё же оторвал взгляд от моей писанины.

— Зачем доказывать то, что доказать попросту невозможно? — объяснил я. — Саму записку Якир, по его словам, уничтожил… сотрудники колонии провели обыск, пока мы с ним сочиняли заявление, и ничего не нашли. Тоже ничего не доказывает, но в любом случае — записки у нас нет, и не факт, что её читала жена Якира. Скорее всего, она просто передала листок бумаги, не знакомясь с содержимым. И если Боннер пойдет в отказ, даже очная ставка с Якиром ничего не даст — один будет говорить одно, другая — другое.

— Ну а чего ты тогда хочешь?

— Я хочу мира во всем мире и процветания СССР…

— Виктор!

— Извините, товарищ генерал-майор, — я виновато опустил глаза.

— Чего ты хочешь сделать с этой гражданкой? — Бобков всё же снизошел до развернутого вопроса.

— У нас на неё материала много… если будет разрешение или приказ, она засядет плотно и надолго, — ответил я.

— Не будет ни того, ни другого, — Бобков повертел головой, словно воротник генеральского мундира натирал ему шею. — И ты это прекрасно понимаешь.

— Не понимаю, — я посмотрел прямо на него. — Честно, Филипп Денисович, не понимаю, почему она стала неприкасаемой.

Он тяжело вздохнул, ответил на мой взгляд и, видимо, что-то увидел в моих глазах.

— Всё время забываю, Виктор, что ты раньше с этим не сталкивался, — сказал генерал. — Дело в Андрее Дмитриевиче Сахарове. С ним беседовали, когда он увлекся диссидентскими идеями, спрашивали, что, по его мнению, нужно сделать… но запросы у него были, конечно… невыполнимыми. Но договариваться всё же пришлось, он не глупый человек и понимает, какие опасные знания хранятся в его голове. Эти знания к тому же нужны нашим противникам из западных стран…

— Договор был в том, что он не передает никаких сведений о нашей ядерной программе на запад, а мы не трогаем ни его, ни его супругу?

Бобков чуть сморщился.

— В общих чертах — да, именно так. Пока он выполняет свою часть этой договоренности, мы вынуждены выполнять свою. Поэтому ни он, ни его супруга не окажутся в тюрьме по диссидентским делам. Но, как я тебе говорил, за ним присматривают, и если будет хотя бы намек на его готовность сотрудничать с западными разведками…

Это было просто и понятно. Комитет играл в игры и был уверен, что и остальные в эти игры готовы играть. Возможно, какое-нибудь ЦРУ или Ми-6, да хоть французы с итальянцами, были готовы участвовать — часто по своим правилам, — но всегда могли найтись те, кто ни в какие игры играть не собирался, делая ставку на эффективность. Конечно, в моем будущем не было никаких доказательств того, что Сахаров слил какие-либо секреты. Но невозможно доказать отсутствие чего-либо. И сейчас я не исключал, что все знания этого академика уже являются секретом Полишинеля, но какая-то из разведок делает вид, что их информатор молчит, как рыба.

В принципе, в будущем будет легко замаскировать информацию Сахарова, допустим, под откровения Горбачева или Ельцина. Да и в девяностые много секретов перестало быть таковыми просто в силу того, что новые независимые страны, в которые превратились союзные республики, были просто счастливы раскрыть тайны советского прошлого бывшим заклятым друзьям.

Бобков ничего этого не знал, не знал и Андропов, и контрразведчики из Второго главного тоже не знали. И все они были вынуждены исходить из того, что Сахаров может заговорить, а они не успеют этого предотвратить. Головы в этом случае полетят вовсе не в фигуральном смысле. Поэтому Сахаров оказывался неприкасаемым, а вместе с ним и его жена.

— Если я по своей инициативе попрошу у них встречи, будет ли это в рамках договоренностей?

Бобков явно удивился.

— Зачем тебе это?

— Хочу попросить их, чтобы притушили фитилек, а то коптит, — улыбнулся я. — Они слишком активничают, пользуясь эти договором. Вы верите в то, что ту записку Якиру передала именно Боннер?

Генерал на мгновение задумался, потом кивнул.

— Да, это укладывается в логику происходящего.

— Вот. Понятное дело, что та же Боннер, если её прижать доказательствами, которых у нас нет и быть не может, начнет утверждать, что это был её душевный порыв, что она сама обнаружила все нужные статьи в наших кодексах, нашла примеры в судебной практике. Но она, во-первых, врач по профессии, юриспруденцией никогда не занималась, как и уголовным правом. А во-вторых, для этого нужна уйма времени. То есть ей эти статьи и примеры кто-то попросту подсунул. И меня очень интересуют этот архив и юристы, которые его собирали.

— Меня тоже, — задумчиво произнес Бобков. — Но я рад, что это проблема не нашего управления. Слышал я, как Григоренко череп грызут за то, что он не может отследить контакты этой семейки.

Григоренко — однофамилец диссидентствующего генерала и тоже генерал, начальник Второго Главного управления. Ну да, такой геморрой на вверенной территории никому не нужен. С другой стороны — эта ведомственность очень мешала. Вместо того, чтобы толпой взяться за дело и хоть как-то закрыть его, одно управление КГБ радостно смотрело, как другое управление всё того же КГБ всё глубже и глубже погружается в грязную лужу.

Я прикинул свои возможности — и понял, что