Времена не выбирают - Игорь Черемис

— Майор Орехов, — представился я. — Сержант, почему на территории управления посторонние?

Я не посмотрел на красную машину, он тоже. Но мы оба знали, о чем речь.

Постовой замялся, но всё же нашел в себе мужество представиться.

— Сержант Соколов, — он даже козырнул. — Автомобиль проверен, опасности не представляет. И там… там… Высоцкий!

Я поморщился. Всё же эта страсть к сотворению кумиров мне была немного чужда. Но здесь и сейчас — да и потом, чуть ли не до самого начала девяностых — советские граждане предавались этой страсти очень активно, причем кумиром мог стать кто угодно. Высоцкий, в принципе, был одним из многих, но, пожалуй, с самой большой фанатской аудиторией. К тому же его знали в лицо — чем сейчас не могли похвастаться многие эстрадные певцы.

— Сержант, у тебя есть приказ, что Высоцкий не подпадает под действие правил несения караульной службы? — вкрадчиво спросил я.

Я лично не знал, как было в Комитете и его наследниках в девяностые. Старожилы рассказывали, что одно время в мрачное здание на Лубянке — самое высокое в Москве, как хохмили в анекдотах — мог зайти вообще кто угодно. Конечно, кто угодно туда не заходил, но те, кому было нужно — захаживали, чтобы порешать свои вопросики. К нулевым эта практика уже закончилась, а чуть позже для смельчака, рискнувшего припарковать свою тачку в Фуркасовском, всё могло закончиться самым печальным образом. Не расстрелом, конечно — расстрелы отменили в девяностые, — но серьезными неприятностями, по сравнению с которыми даже годичная отсидка за решеткой была не самым плохим вариантом. Проколы случались — вспомнить хоть того «художника», который сумел поджечь одну из дверей здания как раз в этом переулке, — но и этот живописец в итоге предпочел ставшей очень негостеприимной Москве более безопасный, как ему тогда казалось, Париж.

Но здесь и сейчас, в 1972 году, нравы были весьма либеральные, а Фуркасовский вовсе не был закрыт для посторонних. Но сержант этого явно не знал, к тому же популярные артисты — а других звезд в СССР попросту не было — могли делать почти всё, что хотели. Нарушать правила дорожного движения, пить и буянить, изменять женам с любовницами и любовницам — с другими женами. Отвечали за свои проступки единицы — да и те должны были попасть под какую-нибудь кампанию или совершить что-то совсем уж страшное по советским меркам. Езда в пьяном виде по центру Москвы, например, считалась невинной выходкой — и дело ограничивалось легким внушением со стороны инспектора ГАИ. Ещё артист мог лишиться открытки со своим автографом, но это, наверное, даже не стоит упоминать. Они, кстати, много позже очень горделиво вспоминали в своих интервью, как милиционеры отпускали их, узнав популярную физиономию — или даже сопровождали с мигалками до дома, нарушая целую россыпь должностных инструкций. Как и этот сержант Соколов — здесь и сейчас.

— Нет, товарищ майор, такого приказа у меня нет, — четко ответил постовой.

Кажется, он подумал, что серьезно влип, и собирался подороже продать свою шкуру. Но мне его шкура была без надобности.

— Вот и выполняй те приказы, которые у тебя есть, товарищ сержант, — жестко ответил я. — Кто бы перед тобой ни был — Высоцкий или не Высоцкий. Но не сейчас. В следующий раз. Сейчас я исправлю твою оплошность. Свободен!

Мне показалось, что по лицу сержанта пробежала тень облегчения — не как у приговоренных и помилованных, а как у тех слесарей, которых озадачили срочным заказом под конец рабочего дня, но потом отменили намечающийся аврал.

— Так точно! — он козырнул и отошел в сторону, стараясь незаметно коситься на меня и на красную машину.

И на Высоцкого, конечно.

Я не стал его разочаровывать. Подошел к «рено», открыл пассажирскую дверь и уселся на сиденье.

— Здравствуй, Владимир, — сказал я. — В последнее время ты какой-то стеснительный. Не приходишь, не звонишь. Надеюсь, ты меня ждал, а не кого-то другого?

Глава 6

«Мертвый клоун тихо едет»

Мысль про то, что я ошибся и Высоцкий приехал сюда к другому человеку, посетила меня внезапно, и я едва не сбился с нужного настроя. Пришлось оперативно брать себя в руки и добавлять в голос уверенности. Впрочем, даже если этот кто-то другой и существовал, я всегда мог сказать, что просто подошел поздороваться с бывшим любовником моей жены, без намерения провоцировать какие-то беспорядки. В общем, я быстро признал ситуацию рабочей и ждал ответа.

Высоцкий чуть вздрогнул, когда я открыл дверь — правда, чтобы это увидеть, мне пришлось наклониться очень низко. Впрочем, мне могло и показаться — зима, сумерки. Но я почему-то уверился — он не ожидал, что я сам подойду к нему.

— Тебя… Виктор, — чуть запнувшись, сказал он. — Поговорить надо.

Высоцкого я не видел с того самого визита в театр на Таганке в конце августа, после которого имел не самую приятную беседу с Андроповым и Бобковым. Тогда всё закончилось относительно хорошо, но начальники снова озвучили, что мне запрещено что-то делать с этим театром и его артистами. К счастью, этот запрет не распространялся на Татьяну, которая оставалась моей женой и матерью моей дочери — но Татьяна в настоящее время была актрисой Таганки чисто формально, поскольку находилась в декретном отпуске. Она должна вернуться в труппу только ближе к маю, когда Юрий Любимов начнет продумывать репертуар на следующий сезон, и я втайне надеялся, что супруга выберет какой-нибудь театр поспокойнее. То есть любой, в котором не работает артист Владимир Высоцкий.

Для Высоцкого та история закончилась, можно сказать, хорошо — из театра его не уволили, с ролей не сняли, он даже спокойно отыграл премьеру, и в кино снимался столько, сколько ему вздумается. Я про него слышал, разумеется — агент «Мишка», с которым мы встречались пару раз, рассказывал мне свежие слухи о барде. С алкоголем Высоцкий пока завязал — наверное, снова зашился французскими препаратами, которыми его снабжала Марина Влади, — и вёл себя, в принципе, нормально. Правда, никто не мог сказать, сколько продлится этот период затишья и когда грянет буря; я ставил на зиму и Новый год — правда, не знал, кому предложить ставку.

— Давай поговорим, —