Времена не выбирают - Игорь Черемис

— Здесь неудобно… –он чуть поморщился. — В «Интурист»?

— Там кормят плохо и дорого, — я улыбнулся. — Я бы тебя домой пригласил, но это далеко, и есть обстоятельства, которые выше нас.

— Да, — кивнул он. — Выше… Как Татьяна?

— Жива, здорова, чего, наверное, и тебе желает, — небрежно ответил я. — Дочка тоже — жива и здорова, а чего она желает — пока не знаю, за этим приходи года через три. Но поесть точно любит. Спасибо, что спросил.

Высоцкий считал иронию в последней фразе и засопел. Но всё же нашел в себе силы выдавить:

— Хорошо, что всё хорошо. Вам помощь не нужна? Если что — обращайся, всем, чем смогу…

— У нас всё есть, мы живем хорошо, — механически ответил я, вспомнив страшную сцену из фильма «Щит и меч».

Он, кажется, цитату не узнал, но нахмурился, понимая, что я опять иронизирую. [2]

— И всё же…

— Владимир, давай начистоту, — я повернулся к нему и отметил, что он невольно отвел взгляд. — Татьяна к тебе уже никогда не вернется. И тебе она с ребенком не нужна. Поэтому всю свою лирику про две красивые машины можешь спустить в унитаз. Трос порвался, вас больше ничего не удерживает вместе. Скажу больше, Владимир. Ты это хорошо понимаешь, но почему-то не хочешь принять. Ваш брак с Влади и связанные с ним договоренности меня не касаются, но твоя фиксация на Татьяне — это уже моё дело, и эта фиксация меня просто бесит. А когда меня что-то бесит, я могу и вразнос пойти, несмотря на данные обещания. Ты помнишь нашу последнюю встречу?

Он помнил, а потому хмуро кивнул.

Я молча смотрел на него, ожидая ответа, и он сказал:

— А если душа требует?

Я чуть растерялся, услышав интонации Жеглова — всё же верны были мнения, что он там играл не героя братьев Вайнеров, а самого себя.

— У вас с душой кто главный? — усмехнулся я. — Разберись уже в самом себе, Владимир, чтобы не устраивать публичных сцен, это просто некрасиво. Но я ещё раз повторяю — если не выбросишь Татьяну из головы, случится беда. С тобой, со мной, с ней. С ребенком, в конце концов. Но я точно тебе скажу, что буду защищать Татьяну и Настю любыми средствами. И помни, что я не являюсь поклонником твоего таланта. На меня твои песни не действуют так, как на этого сержанта. Мне на них всё равно — есть они, нет их. Есть — и славно. Нет — ещё лучше. Ты бы эту энергию, что тратишь на переживания о Татьяне, лучше бы потратил на что-то полезное. Ноты, что ли, выучи? Не знаю, сам думай, это твоя жизнь. Только к нам не лезь. Договорились?

И опять молчание.

— Н-ну? — поторопил я.

Высоцкий чуть встряхнул головой.

— Извини, — вдруг сказал он. — У нас как-то разговор не туда пошел… Я не о том хотел спросить. Может, всё же в «Интурист»?

Я посмотрел на вечернюю Москву.

— Знаешь, не стоит. Сейчас такое время, что в этих «Интуристах» публика… не очень приятная. Поэтому давай отсюда уедем, чтобы твоя машина не светилась красным цветом перед коллегами, встанем где-нибудь и поговорим. Или на сухую не хочешь?

— Я не пью, — упрямо сказал он. — Об этом и хотел поговорить…

Я мысленно перебрал возможные причины этого разговора, не нашел ни одной, плюнул и сказал:

— Поговорим, отчего не поговорить. Только поехали отсюда, а то мало ли что…

* * *

Для разговора Высоцкий припарковался на Мясницкой, ближе к бульварам. Народ полноводной рекой тек во все стороны — и к Чистым прудам, и к Лубянке, только не в Комитет, а в другие места. Обычный рабочий день закончился уже несколько часов назад, но и сейчас не у всех было принято срываться с места сразу же по звонку, как делал знакомый мне «погромист» Марк Морозов. Впрочем, и длительных переработок начальство, как правило, не допускало, выдерживая золотую середину, когда сотрудники сами, а не из-под палки, хотят остаться на полчасика, чтобы доделать что-то, что не хочется откладывать на завтра. В общем, эдакая идиллия почти построенного социализма, где от каждого берут по способностям и каждому воздают по труду.

Высоцкий некоторое время смотрел на этот людской поток, и я его не торопил.

— Знаешь, я долго думал над твоим предсказанием, — наконец сказал он. — Ну, с двумя вариантами моей жизни…

— Я помню, что говорил, — оборвал я его. — Честно говоря, меня всё ещё не интересует, что ты выбрал. Это твоя жизнь, она принадлежит тебе, и только ты можешь решать, как ей распорядиться.

— А я помню, что тебе мой выбор безразличен, — Высоцкий криво усмехнулся, почти повторив гримасу Жеглова. — Но я хотел спросить — что бы ты выбрал на моем месте?

Я улыбнулся.

— К счастью, я не на твоем месте, — сказал я. — И мне этот выбор делать не нужно. К тому же я очень плохо тебя знаю… только внешнее, пожалуй, а то, что внутри тебя — для меня загадка.

— И Татьяну не спросил?

— У нас с ней были другие заботы, — напомнил я. — Я вообще только сейчас вернулся к тому разговору и действительно попытался решить, что мог выбрать я. Но, в принципе, ты, думаю, и сам должен понять, что я выбрал — семья, относительно спокойная жизнь с поправкой на место работы. Я почти не пью, пытаюсь бросить курить… ты знаешь, что никотин плохо действует на сосуды? На артерии, на вены. Они истончаются, теряют защиту, на них нарастают бляшки… в какой-то момент одна из этих бляшек отрывается — и здравствуй, тромб в сердце или в легком. Или один из сосудов просто рвется, в самый неподходящий момент. Такая смерть, конечно, довольно легкая, вот только наступает она в очень молодом возрасте. Сорок, пятьдесят, шестьдесят лет — ещё жить и жить, но поди ж ты, тромб. Понимаешь?

Высоцкий задумчиво кивнул.

— Да, врачи тоже предупреждают, —