Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Как и чугунные шары гранат, которые в русском войске звали на гишпанский манер гренадами. Они отлично показали себя в сражении на Валдае, где были наголову разбиты передовые отряды Книпхаузена, которыми, как выяснилось, командовал мой старый знакомец ещё по Клушину Пьер Делавиль. И теперь ими вооружили не только конных самопальщиков, но и выдали по суме с пятью штуками самым рослым из пеших пищальников, которых стали именовать гренадерами, причём даже без моей подсказки. Гренадерами именно через «е», а не через «ё», как я привык думать о них, однако раз гренада, то солдат с ней гренадер. Таких было по два человека на сотню, и вовсе не потому, что рослых мало, просто гренад тех сделать успели не уж много, к сожалению. И учить обращаться с ними приходилось мало кого, ведь на то же обучение приходилось тратить драгоценные гренады, но без этого никак — недостаточно умелый в обращении с гренадой солдат может куда больше вреда своим нанести, нежели врагу, если она взорвётся не среди врагов, а среди его товарищей по строю или же упадёт под ноги прикрывающим их пикинерам.

Конечно, ни я, ни, уверен, Густав Адольф не считали, что армия готова к сражению, вот только торчать дальше в не таком уж большом селе Медном шведский король уже не мог, и спустя пять дней после Успения Богородицы[1] вывел армию в поле и повёл её к Твери.

Я не без опаски и с уважением глядел на ровные ряды шведской и наёмной немецкой пехоты, на прикрывавших фланги рейтар с кирасирами. На пушки, которые открыли сражение, обрушив на наши позиции настоящий шквал огня и чугуна. Им тут же ответили наши орудия, палили также часто, но куда более метко, потому что пушкари под руководством Славы Паулинова уже пристрелялись и знали, куда палить. Шведы же такой возможности были лишены. И всё же пушки не решали исход сражения, хотя удачные попадания и случались, унося порой по десятку вражеских жизней. Ядра прокатывались через плотный строй пикинеров или мушкетёров, оставляя в нём кровавые просеки. Однако шведские унтера не даром ели свой хлеб и получали серебро, они быстро восстанавливали порядок, строй смыкался и двигался дальше, не обращая внимания на потери. Порой как будто спотыкались на лёгкой рыси кони рейтар, и всадники их летели из сёдел наземь, кони же с переломанными ногами валились рядом. Вот только редко когда одно ядро стоило жизни больше чем одному рейтару или хаккапелиту, поэтому и палили по флангам куда реже, чем по центру, где шла пехота.

— Когда наши в бой пойдут? — подъехал ко мне Пожарский. — Свеи скоро у этих твоих, Михаил, земляных укреплений будут, а наши пешие ратники никуда не идут.

— Пускай попробуют свеи взять те укрепления, — ответил я, — а там видно будет, куда нашим полкам бить.

— Так ведь весь наряд потерять можно, — удивился Пожарский.

Он не привык к тому, что пушки можно выдвигать вперёд, не прикрывая их пехотой вовсе. Конечно, в редутах и люнетах сидели стрельцы, привычные к войне из-за укреплений, однако их по мнению князя было слишком мало, чтобы отбиться от такой массы свеев, как та, что шла на них сейчас.

— Драться-то на укреплениях будут не со всем свейским войском, — пояснил я ему, — а лишь с теми, кто подойдёт. Остальным места не хватит просто.

Гуляй-город, конечно, был настоящим прорывом в фортификации, который пускай и повторял тактику чуть ли не двухсотлетней давности, однако не был слепым копированием, но развитием идеи. Не просто выставленные в круг сцепленные друг с другом обозные фургоны, но настоящее укрепление, взять которое оказалось не под силу в своё время татарской орде, а недавно и Густаву Адольфу под Гдовом. Вот только артиллерия делала гуляй-город почти бесполезным, ведь имея достаточно пушек хорошего калибра, его легко разобрать по брёвнышку, что и проделал Мансфельд под Торжком. Не будь нас с казаками и стрельцам третьего вора, даже с детьми боярскими Рощи-Долгорукова не продержаться было против шведской армии. А уж о победе и думать нечего.

Поэтому-то я отказался от гуляй-города и крепостиц, что ставил Хованский в Коломенском. Пришёл черёд куда более современных укреплений, который переживут годы и столетия, оставшись в прошлом чуть ли не в двадцатом веке. И сегодня будет их боевое крещение, как у конных копейщиков под Торжком и у самопальщиков в походе князя Пожарского.

Пушки из укреплений палили всё чаще и чаще. Теперь уже не было особой нужды целиться, только успевай заряжать, промахнуться по подступающей пехоте, наверное, сложнее нежели попасть в неё. А вот шведские пушки замолчали, чтобы не попасть по своим, и теперь пешие полки врага шли в атаку на наши позиции под просто ураганным огнём. Их прикрывали собственные четвертьфунтовки, вот только против укрывшейся за валами артиллерии они оказались почти бесполезны. И всё равно шведы продолжали палить из них, чтобы хоть как-то поддержать боевой дух собственной армии. Всё же наступать на вражеские позиции лучше, когда рядом палят твои пушки, о результатах их стрельбы обычные солдаты не слишком задумываются.

[1] 20 августа

* * *

Шотландцу Александру Лесли выпало штурмовать передовые московитские позиции. Покидая родину, он и не думал, что окажется в такой таинственной, как Аравия или Катай стране, и уж подавно не думал, что дикие московиты сумеют возвести настоящие оборонительные укрепления, какие не всюду в Европе увидишь. А уж в Европе-то Лесли повоевать успел!

Он вёл в бой своих соотечественников, но их было куда меньше чем финнов из Бьёрнеборгского и Ниландского полков. Финны были умелыми стрелками и ни в чём не уступали шотландцам — ни в меткости ни в упорстве в рукопашной схватке. Потому-то Лесли и отправили штурмовать московитские батареи. И его шотландцы шли вместе с финнами под ураганным огнём московитов. С сотни шагов Лесли велел мушкетёрам останавливаться и давать слитные залпы по засевшим в укреплениях врагам. Перезаражать мушкеты на ходу его люди умели, однако это сильно замедляло их, а терять солдат Лесли не хотел. Поэтому каждая рота трёх полков сделала лишь по одному залпу, заставляя московитов укрываться за валами от мушкетного огня.

— Сейчас картечью лупанут, — выдал шагавший пешком