Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

люнетам две армии подошли почти одновременно. Шотландский генерал, повинуясь приказу короля, отвёл свои потрёпанных людей вместе с финскими полками, в тыл. Теперь на московитские укрепления готовилась обрушиться вся мощь королевской армии. Оттуда палили пушки и уцелевшие стрельцы, однако особого урона наступавшим их огонь нанести не мог. Слишком велико расстояние. В атаку же пока Густав Адольф солдат не посылал, ждал, когда подтянутся все полки и отдельные роты, отставшие на марше или оставленные глубже в тылу. И лишь когда все были на месте, король махнул рукой, указывая на выстроившееся московитское войско.

— Скопин допустил ошибку, — произнёс король, — разделив свою армию, и теперь я заставлю его дорого за неё заплатить.

Повинуясь его жесту, пехотные полки мерной поступью двинулись в атаку. Казалось, к московитам шагала сам смерть.

Они остановились в двух десятков шагов от московитов. Пикинеры немного раньше — пока не от кого прикрывать мушкетёров, а потому и подставляться под вражеские пули резона нет. Мушкетёры же, шведские, немецкие и бог весть какие, вышли вперёд, ровным строем, под барабанный бой и надрывные трели флейт. Остановились напротив московитов, как на параде, держа ровный строй. Московиты не спешили стрелять по ним, что показывало похвальную выдержку их пехоты. Лишь из укреплений продолжали палить, и огонь оттуда стоил жизни многим наступающим. Особенно когда пушки раз за разом стреляли картечью, что словно свинцовая метла проносилась по рядам солдат, оставляя на земле раненных и умирающих. Но и это уже не могло остановить шведов. Они продолжали свой планомерный, размеренный натиск. Уже не катящийся с горы камень, но настоящий пресс, который сокрушит что угодно, дай ему только время.

Под команды унтеров мушкетёры выстроились в паре стенкастов от врага, и принялись раздувать фитили. С той стороны раздались команды на той жуткой смеси московитского и немецкого, на которой говорили вражеские унтера, и московитские аркебузиры повторили действия шведов. Обе стороны готовились дать самый страшный одновременный залп. И судя по всему одним таким залпом ни московиты ни шведы уж точно не собирались ограничиться.

Все экзерциции, как называли движения стрелков, не важно мушкетёров ли или аркебузиров, в бою, московиты со шведами проделывали, глядя друг другу в лицо. Эти лица заросшие бородою у московитов и с гладко выбритыми перед боем щеками и щегольскими усами у шведов и немецких наёмников роднили чёрные следы от пороха, пятнавшие их. Их пальцы ловко управлялись с замками, пороховницами, натрусками и фитилями, несмотря на кажущуюся корявость их, вечно как будто чуть согнутых и вроде бы неловких. Не боясь подпалить бороду московитские аркебузиры подносили фитили к самым губам, бережно раздувая их, ногтем сбивали нагар прежде чем закрепить фитиль на жарге-серпентине. Мелкие огоньки падали в их бороды и тлели там, распространяя запах жжёного волоса. Но московиты не обращали внимания на такую мелочь — не сгорит борода от пары угольков с фитиля.

И вот под команды с двух сторон «Muskete abdrucken! Schiest!», и «Прикладывайся! Пали!», оба строя окутались плотным пороховым дымом. Как будто над землёй повисло грязно-белое облако. А внутри него, почти невидимые с позиций, откуда за ними наблюдали полководцы, умирали люди. Валились на землю, сражённые пулями, вздрагивали, словно их пробила судорога по всему телу или вытягивались внезапно, как на параде, и падали. Сперва даже крови немного было, дыры от пуль в одежде и даже телах исходили дымком, словно какой-то шутник прямо внутри человека решил трубку с табаком покурить. И уже когда раненный или же убитый наповал, что бывало куда реже, падали наземь, под ним начинала стремительно растекаться лужа тёмной крови.

Но унтера с урядниками по обе стороны не спали, они криками, отборным матом на всех известных языках, а когда и крепким кулаком, заставляли солдат становиться на место убитых, и перезаряжать оружие. Важно выстрелить быстрее врага, но строй стреляет со скоростью самого нерасторопного из солдат, а потому очень важно как можно скорее зарядить пищаль или мушкет, чтобы все разом по команде пальнули во врага. И снова загремели слитные залпы с обеих сторон, и облака порохового дыма окончательно скрыли поле боя. Оттуда торчали лишь древки пик, как будто всё поле боя обратилось в жуткий голый лес, затянутый каким-то колдовским туманом. Воистину, то был туман войны.

* * *

«День ко полудню шёл, а съёмного бою боле не бысти…», такие слова записал в своей книге келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий, и они были чистой правдой. Не один час пищальники вели перестрелку со шведскими мушкетёрами. Мужественно стояли под огнём пикинеры, которые могли тогда лишь умирать. Раскаляясь палили из редутов пушки, а вместе с ними уцелевшие после штурмов стрельцы. Никакого подкрепления я туда не слал, несмотря на все увещевания и укоры того же Пожарского и иных воевод. Не перед этими укреплениями будет главный бой, но за ними, именно на этом строился весь план. Именно из-за этого умирали в тех редутах и люнетах стрельцы, добывая нам время до начала главного сражения.

Мы почти ничего не видели на поле боя, так густо затянуло его пороховой гарью. И ведь ни ветерочка, даже самого слабого, чтобы согнать её в сторону хоть ненадолго. Воздух как будто застыл, стал твёрдым и само Солнце остановилось в небесах. Потому что когда прошли те часы, что обозначил отец Авраамий в своей книге, мне казалось, что минул уже не один день с начала сражения.

Наша пехота показывала отменную выучку, ни в чём не уступая шведской и наёмной. Пищальники палили густо и метко, но и враг в долгу не оставался, и потому пороховые тучи, затянувшие позиции наших передовых отрядов, скрывали, наверное, великое множество трупов и раненных, кому не суждено будет пережить этот день. В тыл ползли немногие, но кто выбирался, тех подхватывали люди из посохи и тащили в стан, чтобы там им оказали хоть какую-то помощь. Спасут немногих, но хоть кого-то.

Сейчас всё было куда жарче, чем под Торжком, когда дрались с Мансфельдом. Уж король Густав Адольф точно не допустит ошибок, как его дерзкий генерал. Потому и идти на риск, устраивая почти очевидные ловушки, как делал тогда, я не спешил. Густав Адольф мог и просто не поддаться на провокацию, а мог и кинуть в расставленную мной ловушку такую силу, что нам её просто не сдержать. Поэтому пока я вёл себя достаточно пассивно, отдавая инициативу врагу. Главное, не упустить момент, и вовремя взять вожжи в свои руки,