Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

шаг, показывать свою заинтересованность в сложившейся ситуации. Илан боялся, что, если он будет чрезмерно настойчив, поиск им выгод для Ардана окажется обнаружен и понят. Неверно понят. Если перед Намуром еще можно было прикинуться гончей, по префектурной привычке вставшей на след и в азарте не способной бросить охоту, то кир Хагиннор, казалось Илану, слишком хорошо его понимает. Не из тяги к распутыванию тайн или к жизни с приключениями доктор сунул свой острый нос в историю с Небесными Посланниками и ходжерским кораблем.

  

  Слишком серьезного груза ответственности Илан тоже предпочел бы избежать. Ответственности ему хватает в каждом отдельном случае за каждую отдельную человеческую жизнь. Как прекрасно было бы посоветоваться с госпожой Гедорой. Но это, к сожалению, невозможно. От доктора Наджеда Илан, признайся он в своих мыслях о наследстве, скорее всего, заработал бы либо пощечину, либо еще один успокоительно-снотворный укол. Там, где госпожа Гедора понимает государственные интересы, но молчит о них, доктор Наджед просто боится за госпиталь, за сына и не хочет никому неприятностей.

  

  Илану тоже было страшно. Правда, опасался он вовсе не той глубины, в какую могли бы его увлечь интриги вокруг власти, и не тех чисто физических опасностей, которые власть рядом с собой таила - чего-нибудь вроде веревочной удавки, кинжала или яда. Даже не бунта толпы, которая при определенных обстоятельствах способна была бы потребовать его смерти, как наследника преступлений. Нет. Страшно ему было от того, в кого он может превратиться, кем может стать. Он уже ловил себя на мысли, что оправдывает Черного Адмирала. Подбирает аргументы, будто бы тот, вообще-то, был неплохим парнем, которого многие любили, были преданы и повиновались ему не за страх. Просто царская семья, принявшая его как мужа дочери и наследницы, развращенная вседозволенностью, отягченная многовековыми врожденными пороками (что и неудивительно при традициях брака между ближайшими родственниками на протяжении многих поколений) и, как следствие, психической и нравственной неустойчивостью, исказила его личность и его таланты, показала ему, как можно использовать власть и силу в привыкшей к рабскому повиновению стране. И как не только нести за содеянное ответственность, но и получать от власти удовольствие. Царская семья тоже оказалась наказана, она пустила в свой дом почти чужака, не близкого родственника, а очень дальнего, и попробовала сделать его таким, как принято в семье. Но он оказался куда более смел и не стеснен традициями. Он родился и вырос не во дворце а на воле. Так что на царской семье эта наука отразилась чуть ли не раньше, чем на остальных арданских подданных.

  

  Для оправданий Илану годилось все - и раздвоение госпожи Гедоры на арданскую царевну и доктора Наджеда, и дружелюбное расположение к Илану отшельника с офицерской выправкой, и внезапная ненависть брата Неподарка, назвавшего Илана 'черной кровью' - это было от узнавания, царская семья считалась кровью золотой, но не в глазах рабов. Соблюдала чистоту этой крови, как принято даже на Хофре. А на Ходжере кровь Илана, которую можно было без страха и без проверки на совместимость переливать кому угодно, тоже называли золотой. Разумеется, по другим причинам. Но Илан-то знал, что черного в нем, как в сыне Черного Адмирала и внуке Черного Адмирала больше. Черная наследственность была для него определяющей. Черная порода. Черная кровь. Не кровь семьи из Дворца-На-Холме.

  

  Он может наследовать. Да не то. Может стать преемником, да не тем. Интересно только, откуда взялись слухи о будто бы данной им клятве. Что он должен спасти столько человек, сколько его отец казнил. Кто распустил эту сплетню, в чьей голове и с какой целью она зародилась. Что вообще все это значит, и как выдумавший предполагал ее исполнение. Если Илан будет делать по четыреста операций в год, как раз на сто лет ему этой задачи хватит.

  

  Илан всерьез стал думать, а не обменять ли ему завтрашний свободный день на дежурство доктора Раура. Поставленная на завтра в план операция все равно не состоится. Останавливало его лишь то, что меняное дежурство - плохая примета. Но зачем этот пустой день Илану нужен - одичать без больных, разучиться читать и писать, потеряться в городе, в адмиралтействе, в префектуре и собственных страхах? Куда он пойдет и что будет делать? В этих делах он не доктор, он не знает, как поступить правильно и безопасно, опереться ему не на что и не на кого, его решение действовать пока что ничего не значит. Это просто мысль. Как и мысль, что адмирал Римерид мог быть хорошим человеком, пусть и не все делал правильно. Возможно, ошибочная. Вот он, Илан, наверное, тоже хороший человек, но он ясно видит, как можно стать плохим, и как он найдет тому веские оправдания...

  

  В таком раздрае , когда он ходил в тускло освещенной единственной лампой процедурке от окна к двери и обратно, его застала Мышь.

  

  - Доктор, ночь уже, почти четверть первой, - укоризненно сказала она. - Вы торт свой есть пойдете? Испортится в тепле, растает.

  

  Илан остановился. Опустил сжатые перед грудью руки. Все же хлопотное и трудное занятие постоянно успокаивать других. На это тратятся силы, необходимые, чтобы успокоиться самому, и на себя уже не хватает. Разнервничался на пустом месте. Нехорошо. Илан долго смотрел на Мышь, от слов 'поехали со мной в Адмиралтейство' его удерживало лишь то, что сейчас первая ночная.

  

  - Что-то случилось? - встревоженно спросила Мышь.

  

  - Не у нас, не бойся, - покачал головой Илан. - На вопрос о разрешении разговаривать ты еще утром хвост положила, да, Мышь?

  

  Она пожала плечами, чуть повернувшись на каблуках, и Илан подумал, что этим жестом она копирует его самого, просто получается у нее более резко и картинно.

  

  - О вас же забочусь, - недовольно проговорила она. - В конце концов, я спать хочу, а не караулить вашу тарелку.

  

  Илан не знал, что ответить. Она права. И меняные дежурства - плохая примета. Торта Илан не хочет, и меняться дежурствами, видимо, не стоит. Стоит сесть к столу и спокойно составить список. На плюсы и минусы всего происходящего. И написать письмо Намуру. И письмо киру Хагиннору. Может, даже самому государю Аджаннару, если он все еще в Арденне. Днем на север уходил длинный-предлинный караван. Пол города видело его из окон. А когда последние всадники скрылись