Пасынки - Елена Валериевна Горелик

знаменем ничтожества, если не дурака? Но если Раннэиль чего-то и боялась всерьёз, так это победы ничтожеств. Ведь именно они, одержав верх — силой ли, происками врагов государства ли — проявляют такую звериную жестокость к побеждённым, что оторопь берёт. А сами станут молить о пощаде. Разве только Бестужев не станет, этот гордец, хоть и зловредный тип. Но ради жизни своих детей Раннэиль обязана додавить заговорщиков до конца. Всех. Без исключения. Они никогда и никому не простят своего поражения.

Потому что ничтожества.

А из-за окна доносились голоса гвардейцев. Не иначе им кто-то поведал в сильно сокращённом виде всё случившееся. Раннэиль показалось, будто она различает знакомый голос вице-канцлера. И под конец вооружённая толпа разразилась криками «Виват императору! Ура, Пётр Петрович!»

Вот и всё.

— Господа Сенат, — проговорила она, и все почтительно притихли — за исключением гвардии по ту сторону дворцовых стен. — В первую очередь следует оповестить о постигшем нас несчастье Анну Петровну, герцогиню Голштейн-Готторпскую, Елизавету Петровну, королеву Шведскую, Анну Ивановну, герцогиню Курляндскую, Анну Леопольдовну, герцогиню Мекленбургскую…

А гул голосов за окном только усиливался. Кто-то помянул князя Меншикова. Не иначе своих ингерманландцев привёл. Аккурат к шапочному разбору. И преданность выразил, как мог, и в заварушке участвовать не пришлось бы, даже если бы таковая случилась. Но и за то ему спасибо, что верен остался, змий хитрый.

На сегодня — всё. За исключением кое-каких мелочей, о которых и упоминать не стоит. Ещё немного, и долг императрицы будет исполнен. Тогда можно будет подняться туда, к нему, и выплакать, наконец, переполнявшую её боль, пока эта боль не свела её с ума.

Десять лет прошло.

Всего лишь десять лет…

Целых десять лет, что стоили любой вечности.

* * *

'…Прости, сынок, всё никак не могла найти случай поблагодарить тебя за ту решительность, что ты проявил. Неведомо, стал бы меня слушать тот лихой майор, как послушался тебя. Может статься, что и нет. Тогда ещё неизвестно, чем бы всё закончилось для нас.

Касаемо Андрея Ивановича: я уже намекнула ему, что он останется канцлером до тех пор, покуда союз с Австрией полезен России. А степень полезности стану определять я сама, не полагаясь на его бесспорно авторитетное мнение. Пускай повертится. Вена давно желает нашими руками себе жар загрести, император ещё батюшку заманивал на Балканы. Что с того вышло, ты не хуже меня знаешь. Воевать с османами станем совокупно, но бить их надобно порознь. А там уж кто кого.

Нет, Петруша, сынок. Не «кто кого», а мы обязаны выбить турок с Южного берега, иначе потеряем всё, с таким трудом приобретенное. Мы не можем проиграть. Не имеем права. В противном случае — прав был батюшка — через полвека, кровью умывшись, возвращать потерянное станем. Уж лучше сейчас поднапрячься и удержать. Плохи нынче у осман дела. Посол наш, Вешняков, отписывал, будто янычары бузят, требуют выступать в поход, а у султана как на грех с деньгами туго. То неурожай, то бунты, то мы Тавриду отобрали, то Надир в Персии побил, а король французский, «братец» наш сволочной, всё подарков не шлёт. Султан своего визиря казнил, имущество секвестировал, а всё равно мало оказалось. Скребёт сейчас, бедняга, по сусекам, умножая и без того частые бунты в провинциях. Но, думаю, не на нас он пойдёт, а на цесарцев, считая их сильнейшими. А уж после нами займётся.

Хотела бы я поглядеть, с каким лицом он воспримет весть о потере Очакова и Кинбурна…

Дядя твой, мой братец, повёл себя именно так, как я ожидала. Офицера, привезшего «решение сенатское», велел в подвал посадить, а сам разослал курьеров в Астрахань, в Дербент и к хану калмыцкому, чтобы присягали на верность тебе как новому императору. Волынский-то [1] в Астрахани едва к измене не склонился. Вроде светлый умом человек, а ненадёжный. Впрочем, у нас ещё есть время подумать над тем, где взять надёжных.

Школы нужны хорошие, сынок. Школы. С них всё начинается.

Даст Бог, рожу вскорости, и к началу похода смогу, хотя бы и в карете, выступить с армией. Я обещала, сынок. Батюшке обещала, когда он умирал, что возьму Очаков. Значит, так и будет.

И спасибо тебе за то, что помог мне пережить вчерашний день. Похороны ни у альвов, ни у людей не являются приятным для семьи покойного занятием, а мы с тобою, да Павлик с Наташей… Что там говорить, сынок. Ты сам знаешь.

А ещё странное нынче мне во сне привиделось. Сказать кому — не поверят. Но ты ведь сам наполовину альв, и знаешь, что для нас значат подобные сны. Словом, видела я батюшку во сне. Будто ехал он верхами, и почему-то не в Петербурге, а в Москве, которую не жаловал. И приветствовали его оба полка лейб-гвардии, а он салютовал им шпагой. А за преображенцами и семёновцами выстроились иные полки, так же приветствовавшие государя. Но, чем далее ехал батюшка, тем более странным делалось обмундирование тех полков, и здания вокруг становились неузнаваемыми. С удивлением я видела чудны́е шляпы с султанами и короткие кафтанишки, после и вовсе стояли солдаты в каком-то серо-зелёном, с диковинными знаками и невиданными ружьями. А батюшка всё ехал не спеша, здания вокруг становились всё выше и помпезнее, а воинство и вовсе оседлало железные чудовища с невероятно длинными пушками наверху. Наконец над ними с рёвом начало пролетать нечто, отдалённо похожее не то на железных птиц, не то на гигантские наконечники стрел… Я помню лица тех людей, сынок. Они были потрясены, некоторые даже испуганы, но все — все без исключения! — становились по ранжиру и отдавали честь императору. Под конец, перед самым пробуждением, я видела совершенно непредставимой высоты здания, словно отлитые целиком из тёмного стекла, а мундиры солдат сделались странными — пятнистыми, будто в грязи вываляны. Я услышала… Ты ведь помнишь, как батюшка бурчал, когда вроде бы и доволен был увиденным, и довольство своё показать не желал. «Настроили башен вавилонских, а сукно красить разучились…» Отчего-то мне стало так легко и весело, как всегда было с батюшкой… Ну, почти всегда. И — я проснулась.

Не ведаю, что мог бы значить этот сон. Смысл в нём определённо есть. Может, когда-нибудь и дознаюсь. Хотя есть одна мысль, но она мне самой кажется слишком безумной даже для этих записей.

Подумаем-ка мы лучше о делах насущных, сынок'.

* * *

Европа встретила весть о смерти Петра с двойственным чувством. Этот