Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

на мгновение явственно почувствовал чьё-то присутствие у двери, напряжённое, тяжёлое. Поднял голову, прислушался — только какофония старого дома: шорох, вздохи в стенах, зябкий ток воздуха.

Он медленно поднялся, подошёл к двери и осторожно задвинул засов. Вернулся к лампе, сел — медальон лежал на столе, тускло поблёскивал, будто жил своей жизнью.

— Тени, значит… — сказал он вслух. — Не верить. Ну и кому тогда верить?

— Себе, — тихо отозвалось из-за двери, не громко, но так ясно, будто сказали это в самой комнате.

Он замер. Сердце сжалось, затрепетало.

— Кто там? — позвал он.

В ответ — ничего. Тишина. Ни шороха, ни вздоха.

— Есть кто? — спросил он уже громче, но коридор молчал, только вдалеке, у кухни, потрескивал уголь в печке.

Он, стараясь не показывать тревоги, приоткрыл дверь, выглянул. Коридор был пуст — только дрожащий свет лампочки, полоска тряпки на батарее, запах пыли и щей.

Он закрыл дверь, опёрся спиной, постоял, прислушиваясь к собственному дыханию.

«Нервишки сдают, — подумал он, — вот и слышу голоса. Отлично».

Вернувшись к столу, Феликс достал из-под кровати жестяную коробку. Внутри — старые, зачитанные бумаги, пара рублёвых купюр, бинт, несколько металлических обломков от приборов, которые он когда-то нашёл в больничном кабинете.

Он положил медальон внутрь, к этим скудным остаткам, аккуратно прикрыл крышкой.

— Всё. Сиди здесь, — пробормотал он медальону, словно говорил не с предметом, а с живым существом, которое может услышать и обидеться. — Мне своих проблем хватает.

Он щёлкнул крышкой жестянки, прижал её ладонью. Половица под ногой отозвалась коротким, нервным скрипом.

И тут снова — шаги. Не воображаемые, а настоящие, отчётливые, тяжёлые, медленные, будто кто-то специально давал ему время прислушаться. Они остановились у самой двери. Воздух в комнате стал плотным, как простыня, только что вынутая из стирки.

Феликс погасил лампу одним точным движением, сел на кровать, замер, не позволяя себе даже вдохнуть полной грудью. Сидел в темноте, в которой каждое биение сердца казалось слишком громким. Шаги остановились. Затем.

— Феликс Антонович.

Он выдохнул — медленно, стараясь не выдать облегчения.

— Что вы… что случилось?

— Свет у вас моргал. Я подумала… мало ли.

— Всё в порядке, — быстро сказал он, чувствуя, как застывает в каждом движении. — Лампа просто коптит.

— Можно?

— Нет… — он хотел добавить ещё что-то, но осёкся, споткнулся на полуслове. — То есть… ночь ведь уже. Давайте завтра.

За дверью повисло молчание. Потом — её голос, совсем тихий, как если бы она говорила не для него, а для стены, для самого дома:

— Будьте осторожны, Феликс Антонович. У нас в доме стены слушают.

Он не ответил. Только ждал, пока её шаги стихнут в коридоре, растворятся в шорохе досок и далёком, чужом кашле.

Свет за окном дрогнул, в иней на стекле что-то едва заметно мелькнуло. Он взглянул — и увидел собственное лицо. Но не то, к которому привык: старше, с морщинами, седыми висками, глубоко запавшими глазами. На секунду отражение задержалось, потом исчезло, как только он моргнул.

«Не верь теням», — вспомнил он, слова остались в голове как застрявший гвоздь.

И сразу понял — спать этой ночью он не сможет.

Глава 30

Феликс сидел на постели, сгорбившись, плечи его тонули в просторной рубашке, будто подгибались под тяжестью невидимых мыслей. Он глядел вниз, на стол, где в кружеве теней угрюмо коптила керосиновая лампа. Пламя трепетало, отбрасывая призрачные тени на затёртую скатерть, будто само колебалось от неровного дыхания старого, измождённого дома, проснувшегося в эту ночь.

В пальцах Феликса вертелась спичка — он перебирал её кончик за кончиком, то и дело сжимая, словно надеясь разогнать липкую тишину, но не решался поджечь, опасаясь, что воздуха станет ещё меньше, что пламя лампы тут же задохнётся, как и он сам.

За дверью что-то едва слышно скрипнуло, как будто половица вздохнула, и в следующее мгновение послышался приглушённый голос:

— Не спишь?

Феликс вздрогнул, поднимая голову. В полумраке дверного проёма возник Борис. Он стоял, опираясь плечом о косяк, в своей рабочей куртке — та была распахнута, а из уголка рта привычно торчала папироса. В янтарном свете лампы казалось, что и Борис только что вынырнул из сна или долгой задумчивости.

— Нет, не получается, — пробормотал Феликс, чувствуя, как голос цепляется за комок в горле.

— А я думал, ты из тех, кто спит без задних ног, — усмехнулся Борис, и дым лениво стлался к потолку. — Вон, после смены хоть из пушки греми.

Борис шагнул в комнату уверенно, по-хозяйски, не дожидаясь приглашения. Он захлопнул дверь за собой — от этого хлопка стены будто вздрогнули — и щёлкнул ногтем по папиросе, стряхнув пепел прямо в жестяную кружку, стоящую на подоконнике.

— Можно?

— Что?

— Посижу, — пояснил Борис, чуть улыбнувшись.

— Конечно, — кивнул Феликс, сдвигаясь, освобождая место.

Борис опустился на край кровати, пружина под ним жалобно протянула свой скрип, и лампа качнулась, бросая по стенам новые неровные тени.

— Ты, Федя, как-то смурной стал, — сказал Борис, пристально всматриваясь в лицо Феликса, словно пытался разглядеть, что там за тенью скрыто. — Всё думаешь, всё щуришься, будто сквозь туман что-то ищешь. Нехорошо это. Тут такие мысли долго не живут — вытесняются другими, попроще, полегче.

Феликс вздохнул, чуть опустив голову, чувствуя, как к горлу подступает усталость, с которой не поспоришь.

— Просто устал, — глухо выдохнул он, словно объяснялся не столько Борису, сколько самому себе.

— Устал он… — хмыкнул Борис, вытянув губы в усмешке, и папироса затлела ярче. — От чего? От чаёвничанья с дамочками или от возни с бумажками в больнице?

Феликс не ответил, пальцы его легли на колени, сжались в кулак, потом вновь разжались — никуда не денешься от этого взгляда, внимательного, чуть насмешливого, но без злости.

— Ладно, не дуйся, — голос Бориса стал мягче, в нём прозвучало что-то почти родственное, доброе. — Я ж с добром. Просто видно, что ты не свой в последнее время. Как будто в другую сторону глядишь, не туда, куда все.

Феликс поднял глаза, и в этот миг лицо его осветилось чем-то зыбким, ускользающим, будто там внутри — своя буря, своё море.

— В какую — другую?

— Не знаю, — пожал плечами Борис, стряхивая пепел. — Но точно не в ту,