Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

тяжелее любого чемодана, будто внутри не бумага, а слитки свинца, или что-то ещё — ценное, но опасное. Пальцы побелели от напряжения, в ушах стучало, в горле стоял комок, не от страха даже, а от глухой, липкой усталости.

У стены, возле видавшего виды ведра и покосившейся швабры, стояла Мария Васильевна. Пока терла пол, болтала с санитаром Васей. Она всегда разговаривала громче, чем нужно, будто боялась, что её не услышат ни стены, ни потолок.

— Я тебе говорю, Вась, — почти кричала она шёпотом, — он его вылечил за пятнадцать минут! Без укола, без бормашины почти! — И рукой в воздухе изображала, как будто ловко ковыряет что-то невидимое. — Петька этот, с завода, знаешь? Утром пришёл — щека как арбуз, вечером уже курит у проходной!

— Да ну! — санитар вытаращил глаза, словно впервые слышал о чудесах. — Без укола?

— Ага! Он, говорят, своим каким-то средством помазал. Из трав, а пахло как спирт, — заговорщицки добавила она, стряхивая каплю с тряпки.

— Вот это да, — присвистнул Вася, глядя на неё так, будто ждал продолжения. — Может, он из тех, что в лабораториях работал? Химик?

Мария хихикнула, прикрывая рот ладонью.

— Говорят, он у немцев учился.

— У кого?

— У немцев, — важно повторила она, будто сама теперь стала чуть загадочней. — Клавдия Петровна от главврача слышала: мол, слишком ловко всё у него выходит. А те, кто ловко — обычно из-за границы.

Феликс остановился у двери, делая вид, будто ищет что-то в папке, а не подслушивает. Но слова разносились далеко, больничный холл любил собирать чужие слухи и не отпускал их.

«Чёрт… уже дошло», — подумал он, чувствуя, как неприятное волнение прокатывается по коже.

Он сделал вид, что медлит, поправил папку, потом чуть тише, чем обычно, позвал:

— Мария Васильевна, можно вас на минутку?

Она вздрогнула, будто поймали за чем-то, и сразу обернулась, улыбка — слишком быстрая, слишком фальшивая:

— Ой, доктор! А я вас и не заметила! — Смотрела внимательно, словно искала в его лице подвох. — А вы чего?

— Просто хотел напомнить, чтобы не трогали антисептик на столе, — тихо сказал Феликс, отчётливо выговаривая слова. — Он нестабилен, может испортиться.

— А, этот, что пахнет, как самогон? — Она махнула рукой. — Нет-нет, я туда не лезу. Только вот Васе рассказывала, какие вы чудеса творите.

— Не стоит, — чуть тише повторил Феликс. — Я просто делаю свою работу.

— Ну и делайте, — вмешался Вася, ухмыляясь так, будто знал про всех всё. — А то теперь по всему корпусу шепчутся. Говорят, у нас новый «немецкий профессор».

Мария прыснула, затаив улыбку, а у Феликса на душе стало ещё тяжелее, как будто к папке добавили камень.

— Да ладно, не профессор, а просто Федя! — Мария отмахнулась, как будто могла этой фразой разогнать все слухи.

— Просто Федя не вытаскивает гной, как апельсин из скорлупы, — усмехнулся санитар Вася, глядя на Феликса с каким-то наивным уважением и подозрением одновременно.

Феликс вдруг почувствовал, как кровь приливает к лицу, словно его уличили в чём-то чужом, неестественном.

— Пожалуйста, — сказал он, сдерживая раздражение, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — не повторяйте эти… слова. Мне неприятно.

— Ладно-ладно, — Мария сразу смягчилась, взгляд её стал тёплее, усталее. — Я ж не со зла. Люди просто удивляются. У нас тут от зуба пол-больницы мается, а вы — раз и готово. Вот и шепчутся…

Он кивнул, делая вид, что всё это его не задевает, хотя внутри всё будто сжималось — и досада, и усталость, и какой-то стыд за себя и за всех.

— Понимаю.

В этот момент дверь холла тяжело распахнулась. Вошёл надзиратель — Гринько, высокий, сутулый, с тяжёлым взглядом, фуражка перекошена, в глазах — пустота, в которой отражался только приказ.

— Что за разговоры? — его голос, негромкий, но твёрдый, разрезал тёплый воздух холла. Он оглядел всех троих, взгляд его задержался на Феликсе чуть дольше, чем на остальных.

Мария сразу выпрямилась, отставила ведро, лицо стало почти официальным.

— Так, ничего, товарищ Гринько. Я тут пол мою, а Васька… ну, помогает мне.

— Помогает, значит? — повторил тот, и в его голосе прозвучала ледяная ирония. — А то слышу, говорят, про иностранцев, про профессоров. Это у нас больница, не базар.

Феликс ощутил, как его самого будто подвесили на крючок, взгляд Гринько впился, не отрываясь.

— Вы у нас, значит, новый врач? Серебряков?

— Да, — ровно сказал Феликс. — Стоматолог.

— Стоматолог, — протянул Гринько, подходя ближе, так что запах махорки смешался с больничной карболкой. — Много у нас стоматологов теперь. А вы где раньше служили?

— В Туле, — отчеканил Феликс, заранее прокручивая легенду. — Городская поликлиника номер три.

— Тула… — надзиратель повторил слово, будто пробовал его на вкус. — А у нас тут говорят, вы с опытом особенным. Немецким, значит?

— Нет, — отрезал Феликс, чувствуя, как сердце бьётся в висках. — Обычный опыт. Советский.

Гринько кивнул, будто ставил галочку где-то в воображаемом журнале.

— Хорошо. Мы проверим.

Он повернулся к Марии:

— И вы, Мария Васильевна, поосторожнее с языком. Сами знаете, как теперь бывает.

— Конечно, — пролепетала Мария, будто её вдруг стало вдвое меньше, и уткнулась в своё ведро.

Гринько ушёл, сапоги его гулко стучали по коридору, оставляя за собой шлейф холода и жёсткой тревоги.

Мария наклонилась ближе к Феликсу, прошептала с виноватой жалостью:

— Ох, доктор… язык мой без костей, сама знаю. Вы не сердитесь. Я ведь… с добром.

— С добром, — повторил он, но голос был глухой, чужой.

Сбоку подошёл молодой санитар, нёс поднос с инструментами, на лице — азарт пересказчика.

— Слыхали, Марья? — начал он, не замечая Феликса, — Опять слухи про того врача, что пропал. Говорят, он тоже всё про зубы знал. И что-то писал…

— Ага, — зашептала Мария, глаза её сузились. — Это тот, что "слишком умный" был, да?

— Точно! Его потом увезли. Говорят — шпион.

Феликс ощутил, как что-то в груди резко сжалось, будто кто-то повернул за спиной ключ в замке.

— Вы о ком сейчас? — спросил он, и сам удивился своему голосу — тонкому, почти детскому.

Они переглянулись, чуть испугались его вопроса.

— А вы что, не