Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Может быть. Под лестницей, где плесень на стенах.

Феликс пробормотал, едва двигая губами:

— Интересно.

— Осторожней с интересом, Серебряков, — мягко, почти устало сказал Борис. — У нас за интерес тоже спрашивают.

Он медленно встал, стряхнул пепел с папиросы в ладонь.

— Ладно, я пойду. А ты… постарайся поспать. Утром пригодится свежая голова, поверь.

Он уже дошёл до двери, взялся за ручку, но на секунду замер, оглянулся через плечо:

— Только, Федя… если вдруг найдёшь что-то — никому не показывай. Ни Екатерине, ни — особенно — Гринько.

— Почему? — спросил Феликс, в голосе было что-то почти детское, доверчивое.

— Потому что слишком любопытные доктора у нас долго не живут.

Борис усмехнулся, будто в шутку, но глаза оставались тяжёлыми и серьёзными.

Дверь закрылась за ним глухо, почти неслышно.

Феликс остался сидеть в полутьме, ощущая, как комната стала чуть больше, как будто тени расширились, а лампа по-прежнему коптила, разбрасывая по потолку дрожащие круги света. Из-под пола тянуло холодом, как будто внизу под домом кто-то вздохнул.

«Под лестницей… коробка», — пронеслось у него в голове.

Он взглянул на половицы у окна, где, отражая блеклый свет, лежал забытый медальон.

«Если всё связано…».

Он не договорил мысленно. Просто медленно взял спичку, затушил лампу и остался в темноте, прислушиваясь, как внизу, под домом, будто бы что-то глухо щёлкнуло.

Глава 31

Стоматологическое отделение встречало запахом карболки, с примесью ржавого железа и той особой больничной духоты, которая въедается в стены, в полы, даже в стекло окон. Воздух здесь был вязким, тяжёлым, будто им дышали слишком многие, оставляя после себя не только углекислоту, но и тревогу, и следы чужих страданий. На стекле — наледь, мутная, с жёлтыми пузырями воздуха внутри, словно сама зима сюда вползла и застыла. Стены облупились, на углах просвечивал прежний, почти стёршийся, бледно-зелёный слой — память о другом времени, когда всё тут, возможно, было новее, да светлее.

Феликс стоял у стола, бережно раскладывая инструменты, будто перед ним был не железный лоток, а шкатулка с драгоценностями. Зеркальце с мутными краями, щипцы, баночка с раствором — густым, серым, похожим на воду из подвала, самодельный шприц, похожий на маленькую бомбу. Белый халат на Феликсе висел так, будто и он устал: прозрачный от стирок, рукава коротковаты, воротник топорщится, застёжки давно не держат. Он дёргал их машинально, как будто надеялся, что от этого станет уверенней.

— Ну, проходите, — сказал Феликс, стараясь не смотреть на свои руки, а глядя на дверь, — садитесь, пожалуйста.

Пётр Николаевич вошёл, словно в холодную воду шагнул — неохотно, плечи сдвинуты, руки в кулаки, лицо хмурое, брови сдвинуты. От него пахло машинным маслом и сыростью, будто он всю ночь провёл где-то в мастерской. Глаза у него были такие, что невольно хотелось оправдываться — не лечить пришёл, а выспрашивать, проверять, не солгут ли.

— Вот сюда, — Феликс показал на кресло, в которое стелился свет из мутного окна. — Ложитесь… то есть садитесь.

Пётр хмыкнул, уголки губ дёрнулись.

— У вас тут, доктор, как на допросе, — сказал он, оглядываясь, — всё железное, холодное.

— Так ведь больница, — пожал плечами Феликс, выдавливая из себя что-то вроде улыбки. — Не чайная.

Вслед за ним в комнату вошла Мария Васильевна — санитарка, в руках у неё ведро, из которого тянулся запах старого хлорки, и тряпка, которой она постукивала по бедру, словно так задавала себе ритм работы.

— Ой, Петька опять с зубом, — махнула она рукой, с улыбкой, в которой было больше участия, чем насмешки. — Я ж тебе говорила, не грызи гайки, а ты всё своё: "я мужик". Мужики, они такие…

— Помолчите, Мария Васильевна, — проворчал Пётр, с трудом разжимая зубы. — Я и без вас знаю, где болит.

— Ага, знаешь… — фыркнула она, прислонившись к стене, — только потом орёшь на весь коридор, как бык на бойне.

Феликс смутился, щеки залились слабым румянцем — ему казалось, что всё внимание теперь обращено к нему, к его неуверенным рукам.

— Давайте посмотрим, — тихо предложил он, делая шаг навстречу, — как давно болит?

— Третий день уже, — выдохнул Пётр, садясь с трудом, будто под ним кресло проваливалось в пол, — щёку раздуло, не сплю, есть не могу.

— Понятно… — отозвался Феликс, надевая перчатки, которые на большом пальце были рваными, латка давно отвалилась. Он работал быстро, будто пальцы сами всё знали: заглянул в рот, осторожно осветил зеркало — у корня уже собирался гной, десна распухла, зуб держался из последних сил.

— Придётся вскрыть, — ровно сказал Феликс, не отводя взгляда. — Иначе хуже будет.

Пётр напрягся, будто пружина внутри него сжалась ещё сильнее.

— Вскрыть? Без укола?

— Укола нет, — спокойно, но виновато сказал Феликс. — Закончился. Но я сделаю быстро, честно.

— Ага, быстро… — буркнул тот, но уже без прежнего задора, — только потом неделя без сна.

— Или месяц с воспалением, — пожал плечами Феликс, чувствуя, как тянет в животе от чужого страха.

Мария прыснула, прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться громче.

— Делай, Петь, что доктор велит, — бросила она с укоризной, — он хоть аккуратный. Не то что Клавдия, та как схватит щипцами — потом пол-лица опухает, и три дня только стонешь.

— Я аккуратный, — согласился Феликс, кивая, будто убеждал больше себя, чем других. — Только не двигайтесь, ладно?

Он взял тонкий зонд, аккуратно опустил в раствор, движения были точные, почти механические, выработанные до автоматизма. Смешал жидкость — немного спирта, немного настоя зверобоя, капля уксуса. В двадцать пятом за это бы давно выгнали, но здесь это считалось почти волшебством.

— Что это вы там мешаете? — Пётр подозрительно вытянул шею, следя, как пузырится жидкость в баночке.

— Антисептик, — спокойно ответил Феликс, встряхивая раствор. — Чтобы воспаление не разошлось.

— Пахнет… будто лаком для ботинок, — поморщился Пётр, шмыгнув носом.

— Главное, чтобы помогло, — отозвался Феликс, не поднимая глаз, будто сам себе напоминал: всё здесь ради пользы, не ради запаха.

— Ну, смотрите, доктор, — Пётр сузил глаза, прищурился так, что в уголках кожи собрались грубые морщины. — Если что не так — я жалобу напишу.

Мария Васильевна всплеснула руками, чуть не опрокинув ведро.