Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

когда они пили шампанское, Дан их «обвенчал» – так это называлось; но потом им пришлось ждать целые сутки, пока не случилось всего, что должно было случиться, – без этого эффект неполный, и могло сорваться… они рассчитывали, что смогут теперь вертеть им, как собака хвостом, – как, скажем, вертели профессором Радулеску… да, подумал Андрис, тут они просчитались, тут у них передозировочка вышла, не подумали они, что воспламененный старый пень начнет прошибать стены… «Марина, – хотел сказать он, – наплевать нам на них, что изменилось? – но изменилось все, и он это понимал… – Марина, я полюбил тебя еще до…» – «А я тебя?..» Все, все изменилось и стало холодным и чужим, когда где-то глубоко, в самом тайном и запретном, покопались ловкие грязные пальцы – душа залапана, подумал он, и это было самым точным – ощущение грязи, испакощенности там, где этого просто не могло быть…

– Пойдем дальше, – сказал Андрис.

Марина не ответила, молча оттолкнулась от березы и по тропе пошла в сторону домов. Тропа была узкая, и Андрис не мог ее обогнать, чтобы заглянуть в лицо.

Все машины проверяли, перед шлагбаумом выстроилась очередь – часа на два. Водитель «фольксвагена» вполголоса, но отчетливо ругался, что не стоило рисковать головой и машиной из-за вонючей полусотни. Ждать больше было невозможно, и Андрис выбрался под дождь, сцепил руки на затылке и пошел к посту. «В машину!» – заорал ему офицер. – «Немедленно в машину!» Андрис продолжал идти, хотя на него уставились три автоматных ствола. Он остановился в шагах трех от офицера – совершенно осатаневшего спецназовского капитана – и, не опуская рук, сказал:

– Меня зовут Андрис Ольвик. Сообщите обо мне начальнику полиции.

– Шеко! – позвал капитан; из-за его спины выступил капрал с рацией на поясе. – Запроси про него.

Капрал забормотал в микрофон позывные, ему ответили. Капрал сообщил, что на пост шестьдесят четыре вышел некто, называющий себя Андрисом Ольвиком, и потребовал доложить о себе начальнику полиции. «Ждите», – сказала рация. Через минуту раздался сигнал вызова.

– Да, – сказал капрал. – Да, – он посмотрел на Андриса, очевидно сравнивая его с теми приметами, которые ему сообщили. – Да. Возьмите микрофон, – сказал он Андрису.

– Это ты, что ли? – совсем рядом и почти без помех спросил Присяжни. – Ну-ка, скажи пароль!

– Реджифьер девяносто один, – сказал Андрис.

– Соображаешь! – сказал Присяжни и коротко хохотнул. – Всегда умный был. Но за эту ночку я тебя еще вздую.

– Как в городе?

– Получшело. Потом расскажу. Ты на чем?

– Нанял машину.

– Ну, приезжай, тут есть о чем поговорить. Да, у тебя-то получилось?

– Получилось. Все нормально.

– Давай, жду. Передай микрофон начальнику поста.

– Да, слушай: там в подвале этого самого семнадцатого общежития заперты двое, один из них – Любомир Станев.

– Знаем уже, – сказал Присяжни. – Мы тоже не зря в школу ходили. Он сейчас у Бурдмана в кабинете сидит – беседует, понимаешь…

– Взяли, значит?

– А то как же! Ладно, отключайся. Все потом.

– Вас, – сказал Андрис капитану и подал ему микрофон.

Убитых и раненых выносили из огня, бросали прямо на асфальт и бежали за теми, кто еще оставался в здании, – зная, что вынести всех все равно не успеют. Пожар разгорался, верхние этажи были отрезаны. Кто-то бросался из окон, кого-то успели снять по лестницам пожарных машин. Отрезан был подвал – взрывом перекосило и намертво заклинило стальную дверь. Из-за двери несся вой. Началась беспорядочная пальба – в огне рвались патроны; потом рвануло еще, и дверь арсенальной камеры выбило метров на сорок – как раз на лежащих, дробя и калеча… Присяжни, с иссеченным лицом, весь в крови, своей и чужой, руководил эвакуацией, пока не упал, – его отнесли чуть в сторону и стали перевязывать. Через несколько минут он умер. Перед воротами во внутренний двор Управления зиял провал, и из него с ракетным ревом рвался в небо огненный столб. Время от времени порывом ветра его наклоняло над площадью, и тогда становилось нечем дышать и волосы скручивались от жара. Несмотря на такой мощный отток, часть газа из магистрали поступала в здание, пожар разгорался, наконец, огонь потек из дверей. Все было кончено. Андрис остановился. Все стояли и смотрели на семиэтажную башню, пылающую, как деревянный ящик. Все было кончено.

Можно уходить…

Земля качалась, как наплавной мост. Там, где Андрис оставил Марину, газовали, пытаясь развернуться, две пожарные машины. Всплеснулась тревога, но тут же улеглась: знакомый «фольксваген», двумя колесами на тротуаре, стоял кварталом дальше. Андрис не чувствовал, что идет: земля сама прокручивалась ему навстречу. Пришлось вытянуть руки и упереться в машину, чтобы остановиться. У водителя было землисто-серое лицо. Марина сидела неподвижно, сунув руки в рукава дождевика. Андрис сел рядом с ней и захлопнул дверцу.

– Я никуда не поеду, – с истерическими нотками в голосе заговорил водитель, – я никуда вас не повезу, выходите из машины… можете забрать…

– Помолчите, – сказал Андрис.

– Он уже хотел меня высадить, – сказала Марина. Она развела руки – в правой был браунинг.

– Понятно, – сказал Андрис. Он надел кобуру, пиджак. – Ты молодец, – сказал он Марине. Та промолчала.

– Все равно не повезу, – сказал водитель. – На куски режьте…

– Сказал – помолчите, – Андрис еле сдержался, чтобы не заорать.

– Смотри, – сказала Марина. – Он машет рукой.

К ним, страшно торопясь, плелся черный человек в лохмотьях, и, только когда он приблизился вплотную, Андрис узнал Юсуфа. Андрис выбрался из машины и встал, опираясь локтем о ее крышу.

– Ты жив, – сказал он Юсуфу. – Садись, отдохни.

– Нет, – сказал Юсуф. – Там раненый. Хочет видеть тебя. Его зовут Глеб Синицкий.

Глеба Синицкого Андрис знал – это был один из самых доверенных помощников Хаппы. И то, что он здесь…

– Марина, – сказал Андрис. – Пойдем со мной.

Марина не ответила. Она сидела в странно напряженной позе, зажав ладони между колен и чуть покачиваясь вперед-назад. Андрис тронул ее за плечо – она вздрогнула и посмотрела на него.

– Нет, – сказала она. – Нет, больше… самое последнее… – она судорожно вздохнула. – Нет. Я пойду домой. Мне уже безопасно – я никому не нужна. Я пойду.

– Марина, – беспомощно начал Андрис, она его прервала:

– Ничего, – сказала она. – Это пройдет. Это очень обидно, но это пройдет. Не думай… Да! Дай-ка мне ту запись, я попробую поработать с ней.

Голос ее был жестким и упрямым, и у рта обозначились твердые мужские складки.

– Какую запись? – не сразу понял Андрис. – А, эту… – он вынул из сумки диск с ярлычком «Хим. зависимости» и одну магнитофонную кассету, протянул их Марине, потом вдруг передумал и сунул диск обратно в сумку. Марина молча взяла кассету. Их руки соприкоснулись,