Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

отвечающий за эмоциональный ответ на химические факторы, переплетен – вот так, как две гребенки, – с узлом, регулирующим забывание. Не забывание в долговременной памяти, там иной механизм, а в момент перехода из оперативной памяти в долговременную. Вы же знаете, что дети до трех лет не забывают практически ничего. Они страшно быстро учатся. Этот узел у них не развит. Потом он активизируется. Годам к пятнадцати он работает на полную мощность. То есть не на полную – на оптимальную. Так правильно. Он блокирует примерно четыре пятых информации. Ну понятно, зачем все это… Так вот: обрабатывая узел химзависимостей, мы одновременно обрабатываем и узел забывания. Они активизируются…

– Активизируются?

– Да, возникает так называемое застойное возбуждение. Долго объяснять, но так надо, поверьте.

– Верю. А центра агрессивности там поблизости нет?

– Вот вы о чем… Нет, он в другом месте. Но, видите ли, при длительной нагрузке на узел забывания происходит перевозбуждение узла химзависимостей… мозг принимает попытки помнить что-то за наркотическую абстиненцию…

– То есть – ты пытаешься чему-то научиться, что-то запомнить, не получается – и в отчаяньи?.. – спросил Андрис.

– Примерно так.

– Но это же нормальная реакция.

– Да, но… возведенная в степень. И – каждый раз…

– И сколько же человек… прошло через это?

– Двадцать девять. Слушайте, – повысил голос доктор, – все они были наркоманы, многие – на последней стадии, им оставалось жить всего ничего…

– Вы не помните такого – Любомира Станева? Конец прошлого года. Глотал какие-то таблетки.

– Помню.

– После вашего лечения он не смог работать.

– Кем он работал?

– Программистом.

– Тогда я еще не знал, что к чему.

– А когда узнали, решили помешать Радулеску провести исследования?

– Не совсем так… но допустим.

– Ничего. И так все понятно.

– Что вам может быть понятно…

– Действительно.

– Наркоманы. Люди, принципиально потерянные для общества. Они редко доживают до тридцати. А… что еще можно…

– Не волнуйтесь так.

– Знаете, совершенно не ваша забота – волнуюсь я или не волнуюсь.

– Последнее: к вам обращались с предложениями продать метод?

– Не один раз.

– А особо настойчивые предложения были?

– Все были особо настойчивые.

– Последнее по времени: кто и когда?

– Неделю назад. Фонд Махольского в лице очаровательной блондинки…

– Фонд Махольского? – Андрис приподнялся. – Че-орт!

– А в чем, собственно?

– Да как сказать… У «ФМ» достаточно грязная репутация.

– Но я им тоже отказал.

– Боюсь, что это роли уже не играет.

– Подождите, дорогой Ольвик. Что-то я вас не пойму… Я что-то неправильно сделал?

– Да. Все – неправильно. Начиная с момента, когда продолжали обещать исцеление от наркомании, зная уже о побочных эффектах.

– Я никому ничего не обещал!

– Обещали, я сам читал. Вы раздавали обещания, зная, что их нельзя выполнить. Вы противились проверке ваших результатов – чтобы не погас ваш ореол. Вы из-за этого ушли из института. Вы не предупредили Радулеску, кто такая Сандра Шиманович…

– Я узнал слишком поздно – все уже состоялось.

– Ну, и наконец, вы решили воспользоваться положением, в которое попал Радулеску, чтобы объяснить, почему вы не выполняете обещаний.

– Но я действительно не могу работать с копиями!

– Доктор, не держите меня за идиота. Копирование производилось на аппаратуре «ЭЛТОР» с точностью до двенадцатой девятки. Ваша воспроизводящая аппаратура дает точность до девятой девятки. Она просто не в состоянии заметить разницу между оригиналом и копией.

– Дайте мне воды, – сказал доктор. – Вон, в графине…

Андрис подал ему стакан воды. Доктор вытряхнул из пенала две зеленые капсулы, сунул в рот, нервно запил. Откинулся на подушку. На лбу его проступил пот.

– Да, – сказал он. – Все так. Я вам… врал. Да.

– Что грозит тем, кто применяет вашу запись с помощью плеера и головных телефонов?

– Не знаю. Честное слово, не знаю. Надо проверить на муляже.

– Кто мог бы провести такую проверку?

– Попробуйте связаться с Марком Линдерманом. Крупный нейрофизиолог, консультант…

– Я знаю его. Он бывал в нашем центре. А ближе, здесь, в городе? В университете?

– Я и говорю – Линдерман. У него загородный дом – километров двадцать от города.

– Телефон?

– Сорок семь – сорок семь – сорок семь. Очень легко…

– Да.

– Послушайте, Ольвик… Андрис… Вы мне так ничего не объяснили… но даже не это главное. Что мне делать – теперь? Я не… я боюсь…

– Я бы на вашем месте уничтожил запись. От вас не отвяжутся, пока она есть.

– Да кто? Ради бога – кто?

– Считайте: наркодеры – раз, леваки – два, научная разведка, она же фонд Махольского…

Доктор поднял ладонь, слабо защищаясь, отгораживаясь:

– Всё-всё-всё… Боже, боже – зачем всё? За что?

– Вы никого никогда не трогали – и вдруг?..

– Но я действительно никого не трогал! Я лечил людей, я лечил… а, да что там говорить…

– Один диск в вашем сейфе в «Паласе». Под охраной. Второй – у меня. Решайте. Уничтожить?

– Не знаю… Наверное, да. Да. Уничтожить. И что бы я вам потом ни говорил…

– Код сейфа?

– День недели, помноженный на позавчерашнее число. Пароль «Эрмитаж 792».

– Хорошо. Выздоравливайте. Кстати, то, что мы прервали курс?..

– Еще с неделю ничего не будете чувствовать.

– Потом можно будет возобновить?

– Да, конечно…

– Хорошо. Заберите вот это, – и Андрис стал вынимать из сумки золотые шестиугольные пластины. Доктор смотрел на него со странным выражением.

– Я думал, вы их реквизируете, – сказал он.

– Сами разберетесь, – сказал Андрис. – Где оригинал, где копия, где ваше, где не ваше… Все – сами.

– Спасибо вам, – сказал доктор.

– Ну что вы, – сказал Андрис. – Одно удовольствие – работать такие номера…

«Это ты». – «Да, Хенрик, я». – «Я знал, что ты позвонишь». – «Не сомневаюсь». – «В чем?» – «В том, что ты знал, что я позвоню». – «Ну, так я тебя слушаю». – «Глеб умирает. Он уже без сознания. Врач говорит, что он протянет еще сутки или двое, но в сознание больше не придет». – «Да, я уже в курсе». – «Ты в курсе… Зачем все это?» Андрис даже остановился. Взять Хенрика за галстук и спросить: «А зачем все это?» И можно даже не брать за галстук, а просто спросить… и послушать, что он скажет в ответ… а он скажет, я не сомневаюсь, и через полчаса я буду верить, что у него не было другого выхода, и у меня не было другого выхода, и у страны не было… «Сукин ты сын, – подумал Андрис, – нет, я все понимаю, но не до такой же степени… или до такой? Или все так плохо, что ему не до сантиментов?» Он ухватился за мысль: что все так плохо, – и стал раскручивать ее, прекрасно зная, что делает это только ради того,