Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

своей интеллектуальной и духовной элиты. Избыточность вообще характерна для живой природы, вы же знаете… и вот они расплачиваются за то, что нам их таланты сегодня не нужны… они – стружка, опилки… то лишнее, что надо убрать, чтобы получить нужное изделие… и если бы требовалось изделие другой формы, были бы сколоты другие куски… но все равно были бы сколоты и обращены в пыль…» – «В пыль, – согласился Андрис, – что же мы за сволочи такие…» – «Никто не виноват, – сказал Линдерман, – мы еще не созрели как общество, если не можем реагировать на иное, непохожее – иначе как ненавистью, неприязнью… мы еще не перегорели, мы еще принимаем жизнь слишком всерьез…»

Марина опять позвала его, и Андрис, кажется, провалился куда-то – было падение и мелькание перед глазами, и включился он только в середину разговора: Линдерман что-то ему объяснял, а он, видимо, отвечал и, видимо, в такт…

– …этот старый осел не учел, – горячился Линдерман. – Вот, пожалуйста: зона интерференции проходит – вот – пересекая лимб, четверохолмие, мост, доходит до продолговатого мозга… самая черная подкорка…

– Конкретно можно? – спросил Андрис.

– Попробуем. Так… про нарастание забывания Хаммунсен вам хорошо объяснил, про эмоциональные девиации – тоже… это возникает при самом идеальном применении метода, так сказать, органический порок. А вот что возникает, если применять упрощенную методику – то, что делает большинство, как там: «плот-мюзик»? Вот вам «плот-мюзик»: снижение самой оперативной памяти, способностей к анализу, увеличение времени поиска необходимой информации, то есть снижение скорости мышления… вообще активизация подкорки, поскольку контроль коры ослабевает… если использовать четвертую-пятую копии записи, то скачком растет агрессивность… далее – то, о чем я говорил: субсенсорные раздражители начинают очень значимо влиять на поведение, кора уже не обеспечивает контроль…

– То есть формируется практически новая личность: неспособная к обучению, тупая, агрессивная и с непредсказуемым поведением – особенно в толпе?

– Да, – сказал Линдерман. – Именно так. Как я понимаю, то, что мы исследуем, разошлось уже широко?

– Да, – сказал Андрис. – По прикидкам – обработано тысяч шестьдесят-восемьдесят.

– Боже ты мой, – прошептал Линдерман. – И ведь… не остановить, не…

– Это выдохнется постепенно, – сказал Андрис. – Оригиналы записей я уничтожил.

– Хуже чумы, – сказал Линдерман. – Хуже чумы…

– Они не могли больше общаться с компьютерами – и разбивали их, – глухо сказал Юсуф. – Рано или поздно они не смогут общаться друг с другом…

– Может быть, до этого не дойдет, – сказал Линдерман. – Может быть, действительно выдохнется…

– Какая-нибудь очень плохая копия – десятая, двадцатая?.. – пробормотал Юсуф.

– Я делаю, – сказала Марина. – Именно двадцатую.

«Странно, – подумал Андрис, – ведь обвал, все рушится и вот-вот накроет – а эти четверо сидят и решают задачку, на которую им бы надо плюнуть – и спасаться, спасаться…» Он вздрогнул и открыл глаза.

Все как-то странно изменилось, хотя Марина по-прежнему сидела за пультом, позади нее стоял Линдерман, а Юсуф как сидел, так и сидел верхом на стуле, опираясь подбородком на кулаки. Лицо его показалось Андрису страшным: обтянутые оливковой кожей тонкие кости, черные глазницы, в которых нет глаз, черные прилипшие ко лбу волосы – мелкие капли пота…

– Юсуф, – позвал он. – Что с тобой?

– Что? – Юсуф повернулся к Андрису, и наваждение пропало: лицо как лицо, а что глаза впали и вокруг чернота, так это от кромешной усталости…

– Ты как-то…

– Взрыв вспомнил, – сказал Юсуф.

– Да. Это, конечно…

– Если бы ты пришел на две минуты раньше…

– Именно. Что было, кстати, вполне вероятно.

– У тебя не бывало ощущения, что сходишь с ума?

– Бывало. И не так уж редко.

– Я ведь, собственно, не полицейский. Я всегда занимался информатикой.

– Я знаю.

– Поэтому мне часто мерещится разное…

– Ты меня подозреваешь?

– И это тоже. Нет, я знаю, что – чушь.

– Вполне в рамках.

– Я хочу ее спросить…

– Марину?

– Да.

– О чем?

– Сейчас они закончат…

– Собственно, уже все, – сказал Марина, оборачиваясь. – Спрашивайте.

– Скажите, что вы знаете об «эльфийских играх»?

– Кажется, какой-то цирковой номер. А что?

– Нет, цирковой – это Икарийские игры.

– Тогда не знаю.

– Но ведь вы – «эльф».

– Впервые слышу.

– Пожалуйста, не надо так… Мы с вами в одинаково невыгодных условиях…

– Я поняла. Не знала, что так называется.

– Странно, что не знали.

– Может быть. Красиво.

– Тогда, если не трудно…

– А вот это никого не касается… – у Марины внезапно сел голос. Она кашлянула и повторила с хрипотцой: – Никого не касается.

– Не уверен, – сказал Юсуф. – Видите – все так переплелось. Самое личное может оказаться важным… жизненно важным… для всех. Для всех, понимаете?

– Подождите, Юсуф, – сказал Андрис. – Что все это значит?

– Когда я делал документы, – сказал Юсуф, – я наткнулся… все перемешалось, поэтому поисковая программа собирала вообще все, что было как-то связано – в данном случае с фамилией Сомерс… и наткнулась на некий список из тридцати восьми имен, где фамилия Сомерс имелась… список так называемых «эльфов». Потом я нашел все остальное. «Эльфийские игры», Андрис, – когда вот эти тридцать восемь – все они молодые, от пятнадцати до двадцати пяти лет – дважды в неделю собираются в Жестяном бору, ночью, и устраивают… э-э…

– Оргию, – подсказала Марина.

– Оргию, – согласился Юсуф. – На это не стоило бы обращать внимание, если бы именно в эти часы активность управляющего комплекса Жестяного бора не превышала повседневную в сто – сто пятьдесят раз. Дважды, исчерпав операционный резерв, комплекс подключался к городской сети… что с вами?

Марина медленно встала и так же медленно начала валиться назад – и упала бы, если бы Линдерман не подхватил ее.

– То есть подозрения у вас стали появляться уже давно… – пробормотал Линдерман, глядя куда-то мимо Марины – в пространство.

– Не подозрения, – поправила его Марина. Голос ее звучал ровно и бесцветно. – Это была ирония, черный юмор… страшная сказка, может быть… Видите, ли, игры, – поклон и полуулыбка в сторону Юсуфа, – давали очень сильный эмоциональный заряд, и требовалось как-то снизить все это… отстоять себя. Очень трудно объяснить…

– Что вы, это как раз понятно, – сказал Линдерман. – Как раз очень по-человечески.

– Если по аналогии с голотеатром – ну, не парным, он все-таки просто зрелище, – а когда партнеров много… я несколько раз участвовала в квинтетах, говорят, делали и больше, но это опасно, слишком большая нагрузка на психику… так вот, по аналогии с голо я создала концепцию «эльфийских игр». То есть черную концепцию… контрконцепцию… Допустим, в том же голоквинтете ты как-то можешь сознательно воздействовать на изображение только в первые секунды – дальше от тебя уже ничего не зависит, изображение тебя использует… высасывает из тебя то, что ему нужно… именно